С Царской семьей до конца: Доктор Евгений Боткин.

В детстве он учился музыке, но пошел по стопам отца и стал врачом. Будучи сыном лейб-медика — знаменитого Сергея Боткина, чьим именем названа одна из московских клиник, — работал в больнице для бедных. Читал лекции студентам Императорской военно-медицинской академии. И хотя его диссертация была посвящена составу крови, студентам он говорил прежде всего о психологии — о том, что в пациентах нужно видеть в первую очередь людей.
«Японская пуля пока удивительно мила: мышцы пробивает, кости редко разрушает, пронизывает человека насквозь — и то не причиняет смерти», — писал Боткин жене в апреле 1904 года
С началом Русско-японской войны в 1904 году Боткин ушел на фронт и стал заведовать медицинской частью Российского общества Красного Креста. «Ехал я с самыми кровожадными чувствами, — рассказывал в письмах к жене. — Первые раненые японцы мне были неприятны, и я должен был заставлять себя подходить к ним так же, как к нашим». Он писал, что так же ему был бы неприятен любой мальчик, обидевший его сына. Но позже это изменилось: война научила его видеть людей даже во врагах.
Боткин был верующим. Он писал, что потери и поражения армии — это «результат отсутствия у людей духовности, чувства долга». Говорил, что не мог бы пережить войну, сидя в Петербурге, так нужно было ему ощущать причастность к беде России. Он не боялся за себя: был уверен, что его не убьют, «если Бог того не пожелает». И, находясь на фронте, оставался верен своим принципам — помогать не только телам пациентов, но и душам.
Когда я пощупал его пульс и погладил его руку, он потащил обе мои руки к своим губам и целовал их, воображая, что это его мать. Когда я подошел к нему с другой стороны и заговорил с ним, он стал звать меня тятей и опять поцеловал мою руку. Я не мог лишить его этой потребности в ласке родителя и тоже поцеловал…
— из книги Евгения Боткина «Свет и тени русско-японской войны»
Он вернулся домой с шестью боевыми орденами, и в свете много говорили о его храбрости. Спустя два года умер действовавший лейб-медик — доктор Гирш. И когда императрицу спросили, кого она хочет видеть на этом посту, Александра Федоровна ответила: «Боткина. Того, который был на войне». Осенью 1908-го семья Боткиных переехала в Царское Село.
Младшие дети врача — Глеб и Татьяна — быстро подружились с цесаревичем и великими княжнами. Мария и Анастасия играли с Глебом в крестики-нолики, а Татьяна Николаевна собственноручно связала голубую шапочку для тезки, когда ту остригли после брюшного тифа. Каждый день в пять часов Евгений Сергеевич слушал сердце у императрицы и всякий раз просил своих детей помочь ему вымыть руки из чашки, которую великие княжны называли «простоквашницей». Однажды, когда детей не было, Боткин попросил Анастасию позвать лакея. Та отказалась и помогла ему вымыть руки сама, сказав: «Если это ваши дети могут делать, то отчего я не могу?»
Когда Боткин отправился в ссылку вместе с Романовыми, Глеб и Татьяна последовали за ним. Но доехали только до Тобольска: в Екатеринбург их не пустили. Впоследствии им удалось эмигрировать.
Весной и осенью царская семья часто отдыхала в Ливадии, и доктор Боткин их сопровождал. На фото — великие княжны Анастасия, Мария и Татьяна (в левом углу). В правом углу в белом кителе (в профиль)
В ссылке Боткин взял на себя роль посредника: просил пускать к семье священника, добился полуторачасовых прогулок, а когда от больного цесаревича Алексея отлучили его наставника Пьера Жильяра, писал в Екатеринбургский исполнительный комитет с просьбой его вернуть: «Мальчик так невыразимо страдает, что никто из ближайших родных его, не говоря уже о хронически больной сердцем матери его, не жалеющей себя для него, не в силах долго выдержать ухода за ним. Моих угасающих сил тоже не хватает…» Играл с Александрой Федоровной в домино и карты, читал вслух. Преподавал детям русский язык и биологию. Только в домашних спектаклях, которые любила ставить семья, категорически отказался играть. Но даже здесь сделал исключение, когда лично цесаревич Алексей попросил его исполнить роль старого доктора. Правда, спектакль тогда не состоялся. В Тобольске он даже открыл практику — и к нему обращалось множество больных.
«К кому только меня не звали, кроме больных по моей специальности?! К сумасшедшим, просили лечить от запоя, возили в тюрьму пользовать клептомана… Я никому не отказывал…» — из писем Евгения Боткина брату
Он ни на что не жаловался: ни на колики в почках («Очень сильно страдает», — писала о его болезни Александра Федоровна), ни на сложности в быту. Даже когда охрана Ипатьевского дома замазала окна известкой, чтобы заключенные не могли смотреть на улицу, он писал: «Мне нравится это нововведение: я не вижу больше перед собой деревянную стену, а сижу, как в благоустроенной зимней квартире; знаешь, когда мебель в чехлах, как и у нас сейчас, — а окна белые». И только в его последнем письме, за которое он взялся примерно за неделю до расстрела, сквозит безнадежность. Оно обрывается на полуслове: доктор так и не успел его дописать и отправить.
«Я умер, но еще не похоронен, или заживо погребен (…). Если б я был фактически, так сказать — анатомически, мертв, я бы, по вере своей, знал бы, что делают мои детки, был бы к ним ближе и несомненно полезнее, чем я сейчас. (…) Пока, однако, я здоров и толст по-прежнему, так что мне даже противно иной раз увидеть случайно себя в зеркало» — из писем Евгения Боткина брату.
В ночь расстрела охрана разбудила Боткина и велела поднять всех обитателей Ипатьевского дома, сказав, что их перевезут в другое место, потому что в городе неспокойно. Романовы и их приближенные спустились в подвал. Когда комендант Яков Юровский объявил о расстреле, доктор успел спросить глухим голосом: «Так нас никуда не повезут?»
Его тело сожгли вместе с телами императорской четы и наследника. При расследовании были найдены его искусственная челюсть, маленькая щеточка для бороды и усов, которую он всегда носил с собой, и сломанное пенсне: последний лейб-медик России был дальнозорким.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+

https://RusImperia.org

#РусскаяИмперия