100-летие красного террора. Красный террор в Курмышском уезде

Нам всё разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнёта и рабства всех. Мартин Лацис, член коллегии ВЧК

В сентябре 1918 года в Курмышском уезде вспыхнуло антибольшевистское восстание. По своим масштабам оно имело ничтожное значение, по количеству жертв – огромное. Советская власть и официальная историография постарались уничтожить память о трагедии, разыгравшейся столетие назад. Мы попытаемся воссоздать канву и смысл тех событий, оставивших неизгладимый отпечаток в народной душе.

Курмыш, живописно расположенный на левом берегу Суры, был основан в 1372 году князем Борисом Константиновичем. Изначально это была крепость для защиты восточных рубежей великого Нижегородско-Суздальского княжества от набегов воинственных соседей. Позднее Курмышский уезд отошел к Нижегородской губернии, учрежденной в 1714 году Петром I, а с образованием в 1780 году Симбирского наместничества был включен в его состав. С 1796 года – уездный город Симбирской губернии. Проживая на ее стыке с Нижегородской и Казанской губерниями, местное население поддерживало с ними тесные связи. В 1922 году уезд перешел в Нижегородскую губернию. Современный Курмыш – село в составе Пильнинского района Нижегородской области.
На рубеже XIX-XX веков в Курмыше проживало 2916 человек, в том числе 38 дворян, 34 лица духовного звания, 149 почётных граждан и купцов, 1807 мещан и 878 крестьян, имелись пристань, служившая перевалочным пунктом хлебной торговли, женская гимназия, городское 2-классное училище, земская больница, 5 кирпичных и 2 поташных завода. В уезде насчитывалось 13 волостей с 180 тысячами жителей, включая 150 тыс. православных и 27 тыс. татар. Последние проживали преимущественно в Петряксинской и Чембилеевской волостях, в то время как чуваши преобладали в Алгашинской, Анастасьевской и Атаевской, отошедших впоследствии к Чувашской АССР. Основной род занятий крестьян в уезде – земледелие.
Имения курмышских помещиков Андреевских (село Жданово), Бахметьевых (Княжиха), Бобоедовых (Ащериха), Левашёвых (Каменка), Пазухиных (Бортсурманы), Шипиловых (Деяново) и других были культурными гнёздами и нередко – образцовыми агрохозяйствами. Многие из дворян отличились на государственной службе. Степан Степанович Андреевский (1874-1843) начинал службу в лейб-гвардии Конном полку, за боевые отличия в Отечественную войну 1812 года был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени, под конец службы командовал гвардейским Уланским полком и вышел в отставку в чине генерал-майора, погребён в родовой вотчине Жданово. Его внук Сергей Сергеевич (1857-1930) подвизался на гражданской службе, занимал посты председателя губернской земской управы и начальника Воронежской и Орловской губерний, имел чин действительного статского советника. Скончался в эмиграции в Париже и похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа.

События осени 1918 года в Курмышском уезде надо рассматривать на фоне вооружённой борьбы, развернувшейся летом 1918 года как в Среднем Поволжье, так и в стране в целом. Позорный Брестский мир, насаждение коммунизма и откровенный курс на классовый раскол общества привели к эскалации гражданской войны. На Юге России набирало мощь Белое движение. Конфликт красного наркома Троцкого с Чехословацким легионом обернулся свержением советской власти в Поволжье и захватом белыми и союзными чехословацкими частями ряда крупных городов: Самары – 8 июня, Симбирска – 22 июля, Казани – 7 августа. Ударной силой Народной армии Комуча стал добровольческий отряд полковника Генштаба В.О. Каппеля.
В конце августа линия фронта проходила по правому берегу Волги от Хвалынска до Казани. Между тем войска красного Восточного фронта готовились перейти в контрнаступление, бросив против Народной армии Комуча под начальством С. Чечека 5-ю армию П. Славена, а против Симбирска – 1-ю армию М. Тухачевского.
В это время в Курмышском уезде, лежавшем в прифронтовой полосе и игравшем важную роль в снабжении и обеспечении тыла 5-й армии, и вспыхнул антибольшевистский мятеж. Недовольство новой властью здесь зрело давно. Как и всюду, реквизиции и произвол комиссаров настроили массы курмышан против большевиков. Масла подлила принудительная мобилизация. Штабу Восточного фронта, с 18 августа обосновавшемуся в Арзамасе, требовалось всё больше пополнений. Как докладывал Мобилизационный отдел РККА, первая попытка поставить жителей уезда под ружьё, назначенная на 10 августа, была сорвана: на призывные пункты никто не явился, и военный комиссар Рудаков лишь разводил руками.
На 31 августа по уезду был объявлен новый набор численностью в 3000 человек с последующим отправлением их в Саранск. Для содействия военкому был придан отряд красноармейцев с пулемётом. За отказ явиться на сборные пункты полагался расстрел, что не было пустой угрозой, ибо в то же самое время в Арзамасском уезде ЧК на Чехословацком фронте во главе с М.И. Лацисом (Судрабсом) чинила жестокие расправы над всеми, кто уклонялся от мобилизации или против неё протестовал. И такое происходило повсеместно. Недовольство приближалось к критической точке. О том, что большевики не имели в уезде ни авторитета, ни влияния, свидетельствуют выборы в новый состав исполкома Совдепа, прошедшие 10 июля на IV уездном съезде Советов, и в ходе которых 10 из 15 мест получили эсеры, меньшевики и беспартийные и только треть – коммунисты [4]. При таком раскладе удерживать власть можно было только вооружённой силой.
Комитет спасения Родины

Мятеж в Курмыше начался в ночь на 2 сентября. Ядро восставших составила молодёжь, в которой преобладали демобилизованные офицеры. Среди повстанцев были даже члены уездного исполкома. Местом сбора восставших была Стрелецкая слобода (часть Курмыша), откуда вооружённая масса двинулась в город. Повстанцы захватили арсенал с 300 винтовками, атаковали воинскую казарму и караульный пост, помещавшиеся в Тихоновской школе. Гарнизон из 25 красноармейцев мог оказать лишь слабое сопротивление. В перестрелке были потери с обеих сторон: у повстанцев убиты Королёв, В. Логинов, Подлекарев, у их противника – М. Сидоров, Вельчик (Бельчик), В. Михайловский.
На другой день у здания женской гимназии собрался общий сход, на котором был избран «Временный комитет спасения родины и революции». Появились воззвания к населению. По инициативе курмышанина Ивана Вечерина в Успенском соборе протоиерей Михаил Рождаев и духовенство совершили молебен в благодарность за избавление от большевиков. Было арестовано и взято под стражу около 30 коммунистов. Восставшие готовились к обороне, оборудовав у берегов Суры и Курмышки окопы [6].
О лидерах восстания известно немного. Источники называют его главным руководителем члена партии социалистов-революционеров Михаила Саверкина, члена партии эсеров и заведующего уездным собесом.

Вместе с тем свидетели на процессе по обвинению Сергея Васильевича Логинова, проходившем в 1924 году в Сергаче, уверяли, что организаторами восстания явились молодые демобилизованные офицеры. Одним из них был сын обвиняемого, народный учитель и прапорщик военного времени, В.С. Логинов (см. фото).
Согласно послужному списку, Логинов Владимир Сергеевич родился 5 июля 1894 года, из крестьян Симбирской губернии. В 1910 году окончил Курмышское 4-классное училище, затем двухлетние педагогические курсы при нём со званием учителя народных училищ. Состоял учителем в Пильне, Спасском Казанской губернии. В феврале 1915 года призван в армию с зачислением в запасной батальон лейб-гвардии Семёновского полка. Оттуда командирован в Чугуевское военное училище (Харьковская губерния), приказом № 63 от 1.2.1917 зачислен юнкером рядового звания для прохождения 4-месячного курса обучения, приказом по армии и флоту от 1.6.1917 произведён в прапорщики пехоты, после чего направлен в распоряжение начальника 3-й Сибирской стрелковой запасной бригады. Зачислен в списки 37-го Сибирского стрелкового запасного полка младшим офицером в 6-ю роту. Избирался товарищем председателя ротного комитета, членом Омского совдепа. С 1.02.1918 командир 19-го Сибирского стрелкового запасного полка. После увольнения от службы приказом войскам Омского военного округа за № 196 вернулся на родину. Отец – Сергей Васильевич, мать – Евдокия Андреевна, брат – Сергей.
Другой активный участник – также молодой офицер Евгений Норенберг, 1891 года рождения, уроженец Пензы, русский, из дворян, сын уездного воинского начальника подполковника Владимира Карловича Норенберга. После поражения повстанцев покинул Курмыш. В 1930-е гг. проживал в Ялте, работал инженером санатория ВЦСПС № 2. Арестован 13.9.1935 Ялтинским райотделом НКВД СССР, приговорён Верховным Судом РСФСР по ст. 58-2 УК РСФСР к 10 годам лагерей. Реабилитирован 18.7.1995 г. прокуратурой Республики Крым.
Но вернемся к восстанию. В селения, включая отдалённые чувашские, были посланы агитаторы с целью привлечь крестьян на свою сторону. Житель села Аксикасы вспоминал: «Рано утром 2 сентября вдруг раздался колокольный звон. Звонили колокола Баймашкинской и Четайской церквей». Отряд повстанцев переправился через Суру и вошел в село Ильина Гора. В селе Красные Четаи также образовался Комитет спасения родины и революции. Десятки жителей деревни Мочковасы также выразили намерение идти в Курмыш. К тому времени десять волостей уезда, включая Стрелецкую, Казачью, Деяновскую, Красночетайскую, Пандиковскую, Тархановскую и Атаевскую, были охвачены восстанием.
Уездное начальство покинуло город еще накануне, отправившись на 5-й уездный съезд крестьянских депутатов в Пильну. Председатель исполкома Н. Мартьянов (бывший эсер) в сопровождении красноармейцев М. Абрамова и Ф. Попкова выехал в Курмыш, но, узнав о захвате города, вооружившись винтовками и пулемётом, повернули к Пильне, чтобы затем добираться до Ядрина. По прибытии в деревню Березовку они были обнаружены местными крестьянами и погибли, видимо, в перестрелке. Из Ядрина для ликвидации восстания 3 сентября был послан отряд красноармейцев под начальством Вострикова, но его авангард был обстрелян повстанцами в Березовке и Ильиной Горе и после продолжительного боя повернул назад.
Расправа на песках
Тем временем большевики собирали силы. Местом их сосредоточения стали Алатырь, куда после падения Симбирска переехали советские учреждения губернии, и Ядрин, расположенный по течению Суры. Штаб ликвидации восстания образовался в Ядрине. Из Васильсурска на пароходе «Чайка» сюда во главе отряда прибыл чрезком Казанской ЧК в Васильсурском и Курмышском уездах Карл Грасис, принявший на себя руководство всей операцией. Из Ядрина 4 сентября в двух направлениях к Курмышу выступили два карательных отряда. Первый походным порядком двигался по правому берегу Суры, другой, под начальством В.И. Гарина, поднимался вверх по реке на пароходе «Чайка». Помимо них Реввоенсовет и штаб Восточного фронта, с августа квартировавшие в Арзамасе, выделили из состава Саратовского полка отдельный отряд пехоты и кавалерии, который прибыл по железной дороге на станцию Княжиха и двинулся к Курмышу через селения Сормово, Тарабаи, Красные Четаи, Черепаново и Акчикасы. Из Алатыря шёл на усмирение мятежного уезда коммунистический отряд Симбирской губчека под начальством её председателя Абрама Левина. Из Саранска снарядили отряды пехоты и конницы при одном орудии под начальством Бориса Ибрагимова, воспитанника Нижегородского кадетского корпуса и в мировую войну поручика 1-го уланского Петроградского полка. Готовясь к штурму Курмыша, Грасис наладил взаимодействие с Нижегородской ЧК.
Повстанцы были атакованы 5 сентября в пятом часу утра тремя красными отрядами. Первый наступал в районе Березовки. Второму ставилась задача форсировать Суру и ударить восставшим в тыл, перерезав им пути к отступлению. Третий двинулся к перевозу у Ильиной Горы, куда надлежало швартоваться пароходу «Чайка» с отрядом Гарина. Две последние войсковые части повели наступление на Курмыш с юго-востока. Все три отряда начали операцию одновременно.
Первый бой произошёл у Березовки. Под натиском превосходящих сил противника повстанцы отступили к Суре, но оказались под перекрестным огнём первого отряда и чекистов с «Чайки», располагавших палубной артиллерией. «Благодаря исключительному мужеству отряда чрезвычайной комиссии передовой отряд белогвардейцев был разбит наголову», – доносило красное командование. К вечеру защитники покинули Курмыш и рассеялись.
Два известия о событиях в Курмышском уезде приводит № 1 еженедельника «Красный террор», вышедшего 1 ноября в Казани под редакцией Лациса. Первое из них повествует о деятельности в Поволжском регионе ЧК на Восточном фронте: «Немедленно по всем уездам были брошены надёжные кадры энергичных работников, которые, навербовав отряды на местах из местной городской и деревенской бедноты, быстро справились со своей задачей. Белые шайки были быстро беспощадно раздавлены в самое короткое время. Зачинщики-агитаторы расстреляны. Во время Курмышского и Ядринского восстания был расстрелян 81 человек».
Второе сообщение представляет собой доклад председателя Курмышской ЧК: «Курмыш cначала был подчинён непосредственно ЦФ комиссии. Комиссия организована 5 сентября по приказанию Центральной Фронтовой Комиссии и состоит из 10 человек. При Комиссии имеется отряд в 80 человек с 3 пулемётами, что вызывается особой необходимостью положения уезда и отсутствия местного гарнизона. Работа комиссии проходит успешно. Работаем по вылавливанию офицеров, белых шаек, скрывшихся в лесах. 3 сентября еще до существования комиссии в Курмыше было большое восстание. Местные контрреволюционеры за отсутствием надзора соорганизовали банду в 500 человек и хорошо укрепились в городе Курмыше. Посланный отряд красноармейцев в 120 человек, в том числе 20 кавалеристов, после 16-часового горячего боя взял Курмыш. В бою пало с нашей стороны 6 человек и 2 лошади, со стороны противника 36 человек. Бегство белых было паническое, так что они даже не успели расстрелять приговоренных ими к смерти 35 арестованных советских работников, которые по вступлении наших в город были немедленно освобождены. В настоящее время гражданская власть восстановлена. В уезде образовываются комбеды, с которыми мы связываемся и которые нам очень помогают в ловле офицеров, кулаков и т.д. За время подавления восстания и существования комиссии расстреляно 109 человек явных белогвардейцев».
Как видно, цифры расстрелов – 81 и 109 – на порядок меньше реальных и, по всей вероятности, относятся к первым дням после подавления мятежа, когда маховик террора еще только раскручивался. Пройдёт еще несколько дней, и Курмыш прогремит на всю Совдепию. «Правда» в короткой заметке «Разстрелы участников возстания» объявит со ссылкой на РОСТА, что «по постановлению Чрезвычайной комиссии на Чехословацком фронте расстреляно 658 человек – участников Курмышского белогвардейского восстания». То же сообщение напечатают «Известия», «Красная газета» и другие издания. Террор продолжался до зимы. Общее число жертв достигло 1000 человек.

Жертвы и палачи
ЧК под начальством Гарина трудилась не покладая рук. Аресты велись по классовому признаку. Кого-то после краткого дознания вели на смерть (курмышане говорили – «на песок»), других отправляли в концлагерь или, после продолжительного заключения, на фронт, как поступили, например, с молодыми дворянами Марсальским, Пазухиным и Пантусовым. Репрессии дополнялись повальным грабежом.
Кого казнили в первую очередь, неизвестно. В Арзамасском архиве имеется документ – «список лиц, принимавших горячее участие в контрреволюционном мятеже в г. Курмыш». В списке 12 человек: Морозов Никита Матвеевич – бывший полковник, Бобоедов Н.В. – бывший помещик, Трифонов Иван Еремеевич – кулак, Кулькова Татьяна Андреевна – агитатор, Куликов П.П., Рубцов В.И., Толстов В.И., Языкова – помещица, Сальников Г.Н., Самойлов Алексей Филиппович, Лисин Василий Семенович, Щербаков Ф.М.
Вероятно, приведённый список – это первые попавшие под руку курмышане, без разбору зачисленные в контрреволюционеры в соответствии с критериями Лациса, то есть по происхождению и профессии. Вероятность, что все они или большая их часть стали первыми жертвами расстрелов, велика. Под вопросом остается участь ащерихинского помещика Н.В. Бобоедова. Наша справка: Бобоедов Николай Владимирович (? – ?), потомственный дворянин Нижегородской губернии. В 1864 г. окончил Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге, откуда выпущен корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк. На 1865 г. в том же чине и полку. К 1869 г. вышел в отставку и поселился в родовом имении при селе Ащериха. В 1900-е годы состоял управляющим 3-м, затем 21-м Курмышским имением удельного ведомства, в 1914 году – гласный Сергачского уездного земского собрания.
По одним данным, бывший лейб-гвардеец Николай Бобоедов был расстрелян ЧК, по другим, – умер своей смертью в 1923 году в Курмыше. Обе документально не подтверждённые версии требуют проверки, ибо в то время фамилия Бобоедов у дворянства Курмышского и Сергачского уездов была очень распространённой, и какой именно Бобоедов в том и ином случаях имеется в виду, неясно.
В курмышский мартиролог попали Павел Александрович Шипилов, сын деяновского помещика А.П. Шипилова, и земский врач Николай Гаврилович Салищев, снискавший огромное уважение местного населения и расстрелянный в 1918 году по подозрению в оказании повстанцам медицинской помощи. Данные сообщила москвичка Елена Аникина, исследующая вопрос в рамках составления своей родословной.
В Книге памяти Ульяновской области есть справка на Куделенского Фёдора Александровича: 1891 года рождения, уроженец и житель Курмыша, арестован 25 ноября 1918 года, содержался под стражей, процессуальное решение в деле отсутствует, реабилитирован в 1998 году. По свидетельству родных Ф.А. Куделенского, проживающих в Нижнем Новгороде, он был расстрелян сразу после занятия Курмыша красными отрядами. В семейном архиве сохранилось его фото.
Количественно более других пострадало крестьянство. Краевед Татьяна Грачёва предоставила автору вырезку из газеты «Знамя революции» – органа Казанского губкома РКП(б), где напечатан упомянутый выше список из 63 имён «контрреволюционеров», расстрелянных 6 и 8 сентября в Бортсурманах, Деянове и Мальцеве. Почти все жертвы – местные хлебопашцы. Там же значатся два сельских батюшки и церковнослужитель. В числе прочих каратели убили настоятеля Успенской церкви села Бортсурманы протоиерея Михаила Воскресенского. Газета сообщила, что в последнюю минуту батюшка «не расставался с книжкой дома Романовых».
Участь священника разделил чтец храма Евлампий Николаев. (На сельском кладбище в Бортсурманах установлена памятная доска с именами расстрелянных земляков, в память о них по инициативе прихожан местного храма совершаются панихиды и крестные ходы). Два дня спустя в соседнем Деянове был расстрелян иерей местной Троицкой церкви Стефан Немков.

Среди жертв бортсурманского расстрела оказался и герой Первой мировой войны Тимофей Федотович Быстров. Сведения о нём по крупицам собрала краевед из Пильны Елена Адушева, отыскавшая внуков Георгиевского кавалера – жителя деревни Ягодное Александра Ивановича Кондратьева и жительницу Пильны Валентину Ивановну Есянину. С их слов и составлена биография Тимофея Федотовича. Родился, предположительно, в 1880-е годы в селе Бортсурманы. Участник войны с Японией. В Отечественную войну 1914 года воевал в звании фельдфебеля.
Ещё до войны за четыре года беспорочной службы Тимофей Федотович был награждён двумя медалями: «За усердие» на Станиславской ленте и в память 300-летия Дома Романовых. За отличия в боях Первой мировой унтер-офицер Быстров был удостоен трех, а по другим данным, – всех четырех степеней Георгиевского креста и Георгиевской медали. У Тимофея Федотовича было четверо детей: Вера, Надежда, Александра и Иван. С войны он вернулся в роковой день 8 сентября 1918 года и тогда же был арестован и расстрелян как «кулак, агитатор, белогвардеец и бывший зауряд-прапорщик». В Бортсурманах сохранилась могила героя.
Нам удалось найти дополнительные сведения о нём. Достоверно известно о награждении Тимофея Быстрова Георгиевскими крестами 4-й степени № 233052 и 2-й степени № 14974. В Приказе о пожаловании подпрапорщику 15-го уланского Татарского полка Тимофею Федотовичу Быстрову Георгиевского креста 2-й степени указывается, что он удостоен награды 24 сентября 1915 года «от имени Государя Императора, Его Императорским Высочеством Великим Князем Георгием Михайловичем за то, что в бою 29.08.1915 г., за выбытием офицера, принял командование над полуэскадроном и удачно руководил им в течение всего боя».
А теперь сравним патриота и героя, самоотверженно проливавшего кровь за Отечество, с теми, кто вершил над ним суд скорый и неправый, лишив достойнейшего русского человека жизни. Взять хотя бы Левина Абрама Михайловича. Возраст 29 лет, из семьи служащего, до войны работал фармацевтом, в войну служил писарем в интендантстве 20-го стрелкового корпуса. Член РКП(б) с июня 1917 года, ранее – член Бунда, с 1917 года – управделами и инструктор НКВД РСФСР в Вилейке (Белоруссия), с апреля 1918 г. – первый председатель Симбирской губчека. Позднее – сотрудник особого отдела армии, председатель Астраханской ЧК, полпред ВЧК на Тамбовщине и полпред ОГПУ на Дальнем Востоке. С этого времени работал под псевдонимом Бельский. Сделал головокружительную карьеру: в 1934 г. назначен наркомом Г.Г. Ягодой начальником всей советской милиции, с 1936 г. – замнаркома НКВД СССР. Возмездие настигло пламенного чекиста почти четверть века спустя после организованной им резни в Курмышском уезде: 5 июля 1941 года Левин-Бельский был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР как заговорщик и террорист.
Та же участь постигла многих других карателей. По некоторым данным, палач Курмыша Гарин был расстрелян за превышение власти и мародёрство. Об этом говорится в известной книге о новомучениках и исповедниках российских. Её автор, ныне клирик храма Покрова Пресвятой Богородицы в Москве и член Синодальной комиссии по канонизации святых игумен Дамаскин (Орловский), сообщил мне, что при написании книги использовал свидетельства современников и очевидцев трагедии, собранные в 1981 году. Косвенно факт расстрела Гарина подтверждает и член РКП(б) Ундрицов, рассказавший в письме редактору красноармейской газеты «Голос бедноты» от 22 февраля 1919 года о том, что бывший председатель ЧК Гарин арестован в Симбирске, и у него отобрано конфискованное им имущество – несколько возов».
Председатель прифронтовой ЧК в Козьмодемьянском и Курмышском уездах Карл Грасис расстрелян в 1937 году, маньяк красного террора Мартын Лацис – в 1938-м. О командире карательного отряда Симбирской Губчека Абраме Левине сказано выше. Политический комиссар того же отряда Михаил Ямницкий расстрелян как враг народа в 1939 году. Не избежали сталинских чисток и следователь фронтовой ЧК Бобкевич (Бабкевич) и лидер сергачских большевиков и также участник подавления Курмышского мятежа Михаил Санаев, расстрелянный в 1938 году в Крыму. По иронии судьбы бумеранг жестокости и презрения к чужой жизни возвратился к тем, кто его бросал.
Приведем список выявленных жителей Курмышского уезда, расстрелянных карательными отрядами и органами ВЧК в 1918 г.
Аверин Иван Степанович; Авлин Федор; Азлин Пётр; Босов Герасим; Быстров Тимофей Федотович; Ванюков Семён Тимофеевич; Васьков Илларион Герасимович; Вечерин Иван Данилович; Власов Николай; Воскресенский Михаил Григорьевич; Галапупов Дмитрий; Галахов Андрей Николаевич; Герасимов Александр; Герасимов Пётр; Григорьев Анатолий; Дементьев Иван Фомич; Дрожжев Иван Иванович; Ежеев Тихон; Иванов Иван; Иванов Николай; Иванов Степан Тимофеевич; Калякин Алексей Васильевич; Кириллов; Кондратьев Александр; Конов Александр Алексеевич; Королёв Дмитрий Федорович; Кирилов Николай; Кондратьев Иван; Костянов Павел; Крылов Алексей; Крылов Сергей Михайлович; Куделенский Фёдор Александрович; Кузнецов Михаил; Куликов П.П.; Кулькова Татьяна Андреевна; Куренин Кузьма;
Ленин Дмитрий; Лисин Василий Семёнович; Лисин Сергей; Лисов Герасим;
Мельников Владимир; Мигунов Леонид; Мигунов Николай; Морозов Никита Матвеевич; Небасов Василий; Небасов Михаил; Небасов Николай; Немков Стефан Михайлович; Николаев Евлампий Павлович; Осипов Владимир Александрович; Поляков Николай; Сазанов Пётр Александрович; Салищев Николай Гаврилович; Самойлов Алексей Филиппович; Сарбаев Василий; Сидоров Василий; Сорокин Фёдор Алексеевич; Тихонов Павел; Толстов В.И.; Трифонов Иван Еремеевич; Тутурин Михаил Евдокимович; Фадеев Степан; Хорин Алексей; Хорин Иван; Чамжайкин Ермолай Ермолаевич; Чернышёв Иван; Шипилов Павел Александрович; Штах Геральд Яковлевич; Шутов Алексей; Шутов Григорий; Шутов Евграф; Шутов Матвей; Шутов Яков; Щербаков Ф.М.; Языкова; Якадин Василий; Якадин Иван; Якадин Фёдор; Якимов Иван Григорьевич.

Послесловие
8 сентября 2018 г., в столетие одного из первых массовых расстрелов жителей уезда красными карателями, в Курмыше установлен памятный знак, посвященный жертвам красного террора 1918 г. С инициативой, поддержанной Православной Церковью и местной администрацией, выступила здешняя общественность.

С.А. Смирнов

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

В.Г. Чичерюкин-Мейнгардт. ДЛЯ ЗЛА НЕТ СРОКА ДАВНОСТИ. Красный террор в годы гражданской войны.

Эта книга должна была выйти в России в начале 1990-х. Именно тогда, в одной обойме с «Архипелагом ГУЛАГ» А.И. Солженицына, «Красным террором в России» С.П. Мельгунова, «Погружением во тьму» О.В. Волкова она имела бы общественный резонанс и помогла бы лучше осознать масштабы той Катастрофы, что обрушилась на нашу страну в 1917 г. Возможно, что тем самым она способствовала десоветизации общества, хотя бы отдаленно похожей на ту, что имела место в бывших социалистических странах Восточной Европы в самом начале 1990-х гг. Увы! Книга, столь нужная в России, вышла в 1992 г. в Лондоне, правда, на русском языке. Наверное поэтому о сборнике документов «Красный террор в годы гражданской войны» мало кто знал в начале нового века. Да и сейчас, когда на дворе был 2004 г., русское издание прошло практически незамеченным. Главная причина с одной стороны – это живучесть советских мифов, с которыми жить куда комфортнее, а с другой стороны, апатия, равнодушие современного эрэфовского общества, переходящие в агрессивное невежество. Тем паче, что за годы прошедшие после Августовской революции 1991 года, население РФ стала ещё одним контингентом новичков, пополнивших уже давно сложившееся на Западе общество потребления. А потребитель, как известно не желает потреблять ту пищу, которая не материальная, а духовная, и там паче, ту, которая тревожит человеческую совесть, или, если угодно человеческую душу. Как сказал в одном из интервью в конце 1990-х гг. протоиерей Георгий Митрофанов, член Синодальной Комиссии Московской Патриархии: «На рубеже 80-х и 90-х гг. казалось, что общество начинает постигать глубину трагедии, происшедшей с Россией в ХХ столетии. Но прошло всего несколько лет, и злоба дня легко заглушила в сердцах серьёзные покаянные размышления». И далее: «Современная точка зрения, призывающая всех понять и простить, обусловлена той волной равнодушия, которая захлестнула наше общество».

Всех удовлетворила точка зрения – в Гражданской войне не было ни правых, ни виноватых, красный террор и белый террор уравновешивают друг друга и это мнение получил распространение и в обществе и в школьных учебниках. Сказывается и временной фактор – живых свидетелей и участников тех далёких событий к началу нового века, практически не осталось. И уже слышаться голоса «доброжелателей» — зачем ворошить прошлое? Сборник документов, переизданный Ю.Г. Фельштинским и Г.И. Чернявским, вновь напоминает о том, что эти преступления забывать нельзя.

Со всей убедительностью книга позволяет говорить не просто о терроре в его традиционном значении – запугать своих противников – реальных, потенциальных, гипотетических. Красные, или, иначе говоря, сторонники советской государственности, внесли, образно говоря в террор новую струю. Они стремились не просто уничтожить своих противников. Используя красный террор в качестве хирургического инструмента они приступили к «преобразованию» до неузнаваемости традиционной российское общество, путём «ампутации» целых социальных групп. Такой социальный геноцид, который ещё называют стратоцидом, безусловно относится к разряду тягчайших преступлений против человечности и соответственно на преступления, квалифицируемые как социальный геноцид, или стратоцид не может распространяться срок давности.

Основу сборника «Красный террор в годы Гражданской войны» составляют документы Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков под председательством судейского генерала Г.А. Мейнгарда (Мейнгардт) (1866 – 1945). Комиссия была создана по распоряжению главнокомандующего Вооружёнными силами на Юге России – ВСЮР генерала А.И. Деникина. Когда спустя год генерала Деникин оставил свой пост, Комиссия была переподчинена его преемнику генералу барону П.Н. Врангелю.

Согласно положению утверждённому генералом Деникиным, Комиссияч была создана «для выявления перед лицом всего культурного мира разрушительной силы организованного большевизма». Сотрудники комиссии были профессиональными юристами и в своей работе придерживались юридических норм принятых в России настолько, насколько это было возможным в условиях Гражданской войны.

Как писали в предисловии Ю.Г. Фельшитнский и Г.И. Чернявский : «Внимание Комиссии привлекали действия большевиков, связанные с ликвидацией «органов судебной власти, регулируемой законом», и подмена их «безответственными трибуналами», руководимыми революционной совестью.». Об этом открыто говорил ив те годы сами руководители ВЧК. Например, М.Я. Лацис (Судрабс): «Не ищите в деле арестованного обвиняемого улик; восстал ли он против Совета с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны разрешит судьбу обвиняемого». Как показала история уже постсоветской России, изжить традиции «чрезвычайки» и стать правовым государством далеко не всем по душе.

Комиссия расследовала политику советской власти и в экономической сфере, включая национализацию, конфискации, контрибуции. Все эти беззакония приобрели такой размах, что резонно предположить – не в этих ли «славных» советских традициях кроется причина зыбкости права частной собственности в РФ?

Комиссия так же отмечала жестокие гонения на верующих и священнослужителей традиционных для исторической России конфессий. Так же сотрудники Комиссии считали необходимым раследовать и придать огласки, когда большевики привлекали к управлению государственными структурами лиц с уголовным прошлым, а так же не имеющих даже элементарного образования, включая алкоголиков и наркоманов.

Составители сборника документов, и в первом и во втором издании не обошли своим вниманием и такую острую проблему, как соотношение между красным и белым террором. Как писал Ю.Г. Фельштинский в предисловии к первому изданию: «Мне хочется отвести здесь знакомое указание на жестокость обеих сторон. Белой армии как раз была присуща жестокость, свойственная войне вообще. Но на освобожденных от большевиков территория никогда не создавались белыми организации, аналогичные советским ЧК, ревтрибуналам и реввоенсоветам. И никогда руководители белым движением не призывали к расстрелам, к гражданской войне, к террору, к взятию заложников. Белые не видели в терроре идеологической необходимости, поскольку воевали не с народом, а с большевиками. Советская власть напротив, воевала именно с народом (в этом нет ни тени преувеличения, поскольку гражданская война была объявлена всему крестьянству, всей буржуазии, т.е. интеллигенции, всем рабочим, не поддерживавшим большевиков). За вычетом этих групп кто же оставался кроме голого слова «пролетариат»?

При этом следует помнить, что красный террор получил «высочайшее благословение» отцов-основателей советского государства В.И. Ульянова (Ленина), Л.Д. Троцкого (Бронштейна), Я.М. Свердлова. Опять же, до конца 1980-х гг. имя Троцкого было в СССР фактически под запретом. Ленин и Свердлов, были героями в самом широком смысле этого слова, без страха и упрёка. После того, как на рубеже 1980-1990-х гг. был предан гласности целый ряд документов, прежде не афишировавшихся агитпропом КПСС, хрестоматийный образ народного заступника доброго Ильича, рассыпался в прах. Перед советскими гражданами предстал «неизвестный Ленин» — жестокий и расчётливый диктатор, прожжённый и циничный политикан, готовый пойти на любое преступление, на любую подлость, лишь бы только дорваться до власти и удержать её в своих руках любой ценой.

Опубликованные в сборнике «Красный террор в годы Гражданской войны» документы в первую очередь относятся к событиям 1918 – 1920 гг. на Юге России. Это протоколы Особой комиссии под председательством Г.А. Мейнгарда. Одним из первых преступлений, совершенных сторонниками советской власти стали «еремеевские ночи» в городах Крымского полуострова зимой 1917-1918 гг. В роли палачей в ходе этих легендарных убийств, легендарных своей изощрённой и бессмысленной жестокостью, выступали в первую очередь матросы Черноморского флота, примкнувшие к ним солдаты тыловых частей и городская чернь. Жертвами «еремееевских ночей» стали главным образом представители русского офицерства и интеллигенции.

Но ещё раньше, поскольку белые войска вернулись в Крым в 1919 г., сотрудники Комиссии, что называется по горячим следам, расследовали массовое убийство заложников сотрудниками местной ЧК во главе с Г. Атарбековым в Пятигорске. Это произошло осенью 1918 г. Среди убитых чекистами людей, объявленных задним числом заложниками, лишь единицы были чинами белогвардейских формирований. Большинство – это частные лица, зачастую в возрасте, преимущественно офицеры и дворяне. Среди убитых чекистами были известные генералы Н.В. Рузский и Р.Д. Радко-Дмитриев.

Комиссия расследовала факт глумления и уничтожения останков первого главнокомандующего Добровольческой армии генерала Л.Г. Корнилова. Расследовались массовые убийства кубанских казаков, а так же воплощение в жизнь советского декрета о женской социализации в Екатеринодаре.

Когда летом 1919 г. ВСЮР перешли в наступление на широком фронте, то по мере продвижения на север белых войск, у Комиссии появилось ещё более широкое поле деятельности. На территориях освобождённых от советской власти сотрудники комиссии расследовали разные аспекты советской политики, включая красный террор. Работа велась в Одессе, Николаеве, Херсоне, Киеве, Харькове, Полтаве, Царицыне, Воронеже и других городах.

В этих городах, помимо осмотра зданий, которые занимали «чрезвычайки», вскрывались и обследовались места массовых захоронений жертв красного террора. Кроме того, сотрудники Комиссии внимательно изучали советские газеты. Дело в том, что в годы Гражданской войны в них регулярно публиковали списки заложников расстрелянных ЧК. Например, в Петроградских газетах осенью 1918 г. были напечатаны списки нескольких сотен человек, преимущественно бывших офицеров, которые были взяты ЧК в качестве заложников после покушений на В.И. Ульянова (Ленина) и М.С. Урицкого. Все они были убиты чекистами. По одной из версий, часть этих т.н. заложников, была утоплена на барже в акватории Финского залива.

Так же в советских газетах времён военного коммунизма печатались сообщения и вскрытии мощей святых и глумления над ними. Причём делалось это при большом стечении народа, при участии врачей и представителей органов советской власти. Составлялись протоколы, велась фото, а в ряде случаев и киносъёмка.

То же происходило в процессе сбора сведений о злодеяниях большевиков сотрудниками Особой комиссии. Брались показания у свидетелей и уцелевших жертв. У палачей, если только их удавалось задержать. Изучались документы. Так же производилась фото и киносъёмка. Осенью 1919 г. в кинотеатрах, или, как их тогда называли, синематографах в городах Юга России демонстрировался документальный фильм «Зверства ЧК». Кстати, фрагменты из него включены были в документальный фильм С.С. Говорухина «Россия, которую мы потеряли», вышедший на экраны СССР – РФ в 1991 г.

Следует отметить, что Комиссии аналогичные созданной при генерале Деникине в годы Гражданской войны были созданы при руководителях Белого движения на Северо-Западе и на Востоке России. Наибольшую известность получила Комиссия под председательством генерала М.К. Дитерихса, расследовавшая убийства большевиками царской семьи в Екатеринбурге.

После окончания Гражданской войны в России красный террор пошёл на спад. Но, на протяжении всех 1920-х гг. на территории СССР продолжались репрессивные кампании против «бывших». «Таганцевское дело», «дело лицеистов», «дело Весна» и т.д. Поэтому не случайно Ю.Г. Фельштинский и Г.И. Чернявский включили в сборник материалы, хронологически выходящие за рамки Гражданской войны. Это списки архиереев и иереев Русской Православной Церкви – РПЦ, ставших жертвами репрессий со стороны советской власти в 1917 – 1930 гг.

Общеизвестным является тот факт, что советская сторона на протяжении многих лет вела войну против русской белой эмиграции. Поэтому в сборник включён материал о трагедии Трёхречья. В 1929 г. отряд советских чекистов под командованием М. Жуча атаковал посёлок Трёхречье в Манчжурии. Это посёлок был построен ушедшими в изгнание в конце Гражданской войны белыми казаками из Забайкалья. Чекисты разрушили посёлок, а большинство его жителей, включая женщин и детей чекисты убили.

Вывод, который напрашивается в ходе знакомства с этой книгой у любого непредвзятого читателя, вполне логичен. В результате массовых репрессий ВЧК – ГПУ – ОГПУ-НКВД – МГБ, продолжавшихся до середины 1950-х гг. традиционное российское общество было ими «преобразовано» до неузнаваемости. Почти полностью были уничтожены целые социальные группы. Занявшая их место советская партхозноменклатура и её продолжение в пост советской России убедительно продемонстрировали свою профессиональную непригодность.

Со времени выхода сборника «Красный террор в годы Гражданской войны» минуло без малого полтора десятка лет. Увы. Время только подчеркивает его злободневность и актуальность.

В.Г. Чичерюкин-Мейнгардт

Красный террор в годы гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков / Под редакцией докторов исторических наук Ю.Г. Фельштинского и Г.И. Чернявского. М.: Терра – Книжный клуб, 2004.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

 

Большевизму – нет! Уренское восстание 

Год 1918-й явился временем не только разнузданного красного террора, залившего Россию кровью, но и все возрастающего народного сопротивления большевизму. Только в тыловой Нижегородской губернии в тот период произошло более 100 антисоветских выступлений и восстаний. То же происходило в соседних Вятской, Костромской, Казанской, Симбирской губерниях, включая некоторые их уезды, которые позже будут переданы в состав Нижегородского края.

Ранее мы рассказали о Муромском и Курмышском восстаниях 1918 года как наиболее крупных. Почти одновременно летом и осенью того же года заполыхали Варнавинский и Ветлужский уезды Костромской (с 1922 г. – Нижегородской) губернии. Развернувшиеся там кровавые события получили название Уренского мятежа. Начавшись 19 августа и растянувшись почти на месяц, этот мятеж совпал по времени с масштабным восстанием рабочих Ижевского и Воткинского заводов (Сарапульский уезд Вятской губернии), но по своей социальной окраске носил преимущественно крестьянский характер. Антибольшевистское движение в Поветлужье охватило около десятка волостей с населением 100 тысяч человек.
Большинство исследований по истории Уренского восстания грешат откровенной тенденциозностью. Она сквозит как в подборе фактического материала, так и в оценках и выводах. Общим для таких работ является смакование жестокостей повстанцев, мнимо-классовые, «шкурные» мотивы их борьбы, акцент на перегибы местных большевиков в анализе причин народного сопротивления при замалчивании того несомненного факта, что главные из них крылись в самих идеологии и политике коммунистической партии. Едва ли не единственным примером объективного подхода к исследованию вопроса следует считать книгу варнавинского подвижника-краеведа Михаила Алексеевича Балдина «На переломе», изданную в 1994 году.
Бурным событиям лета 1918 года в Урень-крае предшествовали: разгон Учредительного Собрания (5.01.1918), сепаратный мир с державами Германского блока, подписанный 3.03.1918 г. советским правительством на условиях почти безоговорочной капитуляции, ряд декретов СНК и ВЦИК репрессивного характера: об отделении церкви от государства (2.02.1918), о хлебной монополии (9.05.1918), о продовольственной диктатуре (13.09.1918), о принудительной мобилизации в РККА (29.09.1918), об организации комитетов деревенской бедноты (11.06.1918).
Эти волюнтаристские акты множили народное недовольство, а жестокость их претворения в жизнь порождала реакцию в виде массовых беспорядков и вооруженных восстаний. Сопротивление большевизму нашло свое выражение в Белом движении, получившем уже к лету 1918 г. значительный размах. Народная армия КОМУЧа и части Чехословацкого корпуса в июне-августе заняли Самару, Симбирск, Казань, в результате чего возник Восточный фронт. Внутри подконтрольной ленинскому Совнаркому территории делались многочисленные попытки свергнуть власть большевиков и восстановить нормальные условия жизни на началах уважения закона и национальных традиций. Таковы Ярославское (6.07.1918) и Ижевско-Воткинское (8.08.1918) народные восстания.
Звеном этой цепи стал и социальный взрыв в Заветлужье. Главной его причиной явилась продовольственная диктатура – безвозмездное и насильственное изъятие хлеба у крестьян, сопровождавшееся самым разнузданным грабежом всего и вся под видом реквизиций и контрибуций. Богатое село Урень было важным пунктом хлебного трафика и торговли, часть жителей занималась хлебопашеством. Грабеж продотрядов довел градус народного недовольства до предела, а участие в событиях многочисленной прослойки сельской интеллигенции, включая офицеров, кадровых и военного времени, как местных, так и прибывавших сюда после неудач Ярославского, Рыбинского и других антибольшевистских восстаний, придало движению осмысленно-политический характер.
В начале августа Варнавинский совдеп начал готовить новую кампанию по изъятию хлеба. Урень ответила протестом и переизбранием волостных органов. Попытки создания комбедов (например, в Тонкине) встретили решительный отпор. Из Варнавина в мятежные волости 19 августа был послан отряд под начальством председателя уездной ЧК П.И. Махова. В это время в Урене проходил большой сход с участием 49 представителей от 6 заречных (р. Ветлуга) волостей: Уренской, Черновской, Тонкинской, Карповской, Семеновской, Вахрамеевской. Решался вопрос о создании самостоятельного Уренского уезда.
После угроз и препирательств между крестьянами и красногвардейцами по селу был открыт пулеметный огонь, из-за чего отряд, в свою очередь, также подвергся нападению крестьян и после короткого столкновения обратился в бегство, понеся значительные потери (до 10 человек).
На другой день собрание продолжилось с участием новых представителей с мест и приобрело отчетливо выраженный антисоветский характер. После бурных дебатов были избраны органы власти Урень-края: Комитет охраны, военный штаб и трибунал. Главой комитета охраны стал демобилизованный прапорщик Иван Нестерович Иванов, членами комитета и командирами крестьянских добровольческих дружин – офицеры-фронтовики Федор Филлипович Щербаков (полный георгиевский кавалер), Федор Иванович Коротыгин, Иван Петрович Кочетков, Михаил Васильевич Москвин, Зиновий Васильевич Вихарев.

Под их командованием крестьянское ополчение намеревалось захватить уездный город. Ввиду этого в Варнавине было объявлено военное положение и запрошена помощь соседей, на которую откликнулись близлежащие города Ветлуга, Буй, Галич. Комиссар Ярославского военного округа Михаил Фрунзе потребовал от губвоенкома Николая Филатова срочных мер по подавлению мятежа. 23 августа уренское ополчение атаковало Варнавин, но после ряда столкновений с хорошо вооруженным противником отступило, понеся значительные потери.
Тем временем к мятежу присоединилось село Баки. Там создается свой Комитет общественной безопасности, также формируется отряд добровольцев. Реакция советских властей не заставила себя ждать, и 26 августа в Баки из Варнавина и Костромы на пароходах «Алексей» и «Крестьянин» прибыли два красных карательных отряда. После короткого боестолкновения мятеж был подавлен, произведены аресты, часть арестованных по приговору Варнавинского революционного штаба подверглась расстрелу.

Большое значение имело свержение власти большевиков в Ветлуге. Ранним утром 29 августа отряд, составленный из местных демобилизованных офицеров под начальством Сергея Николаевича Овчинникова и усиленный 60 уренскими ополченцами во главе с Москвиным и Вихаревым, вошел в город и атаковал казенный винный склад, где размещались уездные исполком, ЧК, общежитие и оружейный склад.
Все эти события вызвали переполох в Костроме, Ярославском военном округе и штабе Северного фронта. Костромская губерния была объявлена на осадном положении. На подавление восстания брошены регулярные части Красной армии. В Варнавин на помощь начальнику обороны губвоенкому Филатову выступили отряды красноармейцев и чекистов из Кинешмы, Шуи, Нижнего Новгорода и других мест. Взятие Ветлуги было поручено командиру 1-го Костромского образцового советского полка литовцу М. Букштыновичу. С приданными ему отрядами из Буя, Галича и Иваново-Вознесенска, сосредоточенными в Шарье, он 2 сентября начинает наступление на Ветлугу. В ночном бою с превосходящими силами врага белые ополченцы понесли крупные потери и 4 сентября оставили город.
Начавшееся 11 сентября общее наступление на мятежную Урень возглавил Филатов, назначенный командующим силами «Ветлужско-Варнавинского фронта». К тому времени «фронт» располагал 2,5 тысячами бойцов с кавалерией, артиллерией и предоставленным штабом Восточного фронта аэропланом (летчик Феофанов). Урень подверглась прицельной бомбежке с воздуха.
12 сентября часть повстанцев численностью около 100 человек во главе с подпоручиком Анатолием Михайловичем Гавриловым и Борисом Леонидовичем Петерсоном покинула село и двинулась на соединение с Народной армией КОМУЧа, но узнав о взятии красными Казани (10.09.1918), повернула на Яранск и в дальнейшем рассеялась.
Осознавая безвыходность своего положения, уренское общество направило делегацию с заявлением о лояльности советской власти, но и протестом против «грубых насилий и поголовного отбирания хлеба». В петиции содержались просьбы считать происшедшее «всеобщим народным движением против насилий», объявить Урень уездным городом и разрешить «всеобщую вольную торговлю».
Требования крестьян были отвергнуты. По словам краеведа М. Балдина, большевикам «нужна была полная победа и кровавая расправа». Условия  для такой расправы были самые благоприятные – в подконтрольной большевикам части России вовсю бушевал красный террор. Как правило, в ходе антибольшевистских восстаний их руководители и активные участники пускались в бега, и объектами показательного террора становилось мирное население – состоятельные граждане и интеллигенция.
Массовый красный террор в Поветлужье свирепствовал до конца года. Только по газетным сообщения, далеко не полным, в октябре-декабре Костромской и Ветлужской ЧК было расстреляно в Ветлуге, Варнавине, Урене и Баках 57 человек, еще свыше 100 осуждены к тюремному заключению. Расстрелы проводились и карательными отрядами на местах без каких-либо формальных процедур. Поэтому истинное число жертв красного террора, который подавался как ответ на «белый», подсчитать невозможно.
Именно огульный красный террор стал главной причиной партизанского движения, получившего большой размах в Заволжском крае с конца 1918 г. Родственники расстрелянных уходили в леса, чтобы мстить за родных и бороться против большевиков. Окончательно покончить с таким сопротивлением удалось лишь в начале 20-х. Очевидно, что оно носило политический, белоповстанческий характер, хотя в пропагандистских целях и клеймилось властями как «бандитизм».
Репрессии в Урень-крае продолжились на последующих витках массового террора, в 1930, 1937 и даже 1949 гг. В так называемую «кулацкую» операцию НКВД чекисты активно фабриковали коллективные дела о белоповстанческих группах, используя для этого сохранившиеся со времен ВЧК списки лиц, так или иначе причастных к событиям двадцатилетней давности в Урене и Ветлуге. В числе других в ходе операции согласно приказу Ежова № 00447 был расстрелян по приговору «тройки» один из бывших лидеров уренских повстанцев Зиновий Вихарев (см. биографические справки).
Такова была кровавая цена ленинского революционного эксперимента и его неотъемлемой части – гражданской войны, о чем полубезумный «вождь пролетариата» страстно мечтал всю свою жизнь.
Эпилог
В 2000 году нижегородка Н.Б. Потанина обнаружила на чердаке своей дачи в поселке Макарьево Лысковского района Нижегородской области рукопись, озаглавленную как «История повстанческого движения в селе Урене и его участники». Рукопись состояла из нескольких исписанных карандашом и пожелтевших от времени листков и, судя по всему, принадлежала покойному отцу Нонны Борисовны, художнику Борису Фомину. Тот, в свою очередь, был сыном видного фотографа начала XX века Федора Афанасьевича Фомина. Автор заметок – безвестный прапорщик, участник событий 1918 года в Поветлужье, описанных им по горячим следам. По сути, это не подробное и достоверное изложение исторического материала, а всего лишь краткая зарисовка, канва событий столетней давности.
Тем не менее, они представляли несомненный интерес, поскольку были взглядом на события с другой, белой стороны. Вскоре после этого автор этих строк, находясь в отпуске и путешествуя по историческим городам Нижегородского края, прибыл в Макарьев и, осматривая этот в прошлом уездный город, набрел на скромный домик с вывеской «Музей «Сказка». Разговорились с его хозяйкой. Так копия воспоминаний об Уренском восстании, написанных его очевидцем и участником, попала ко мне в руки. Ее текст был опубликован в сборнике «Гражданская война и Нижегородский край», изданном в Нижнем Новгороде в 2018 г., к столетию Белого Движения. Воистину: рукописи не горят.
Биографические справки
Вихарев Зиновий Васильевич (1883 – 1937), командир добр. дружины во время Уренского восстания. Уроженец д. Собакино Варнависнкого уезда. Участник Великой войны, прапорщик. После поражения повстанцев скрывался. В 1921 приговорен к 10 г. концлагеря. Освобожден в 1924. В 1932 приговорен Тройкой ОГПУ к 3 г. ИТЛ. После освобождения зав. сапожной мастерской артели инвалидов «Путь социализма». Арестован 18.09.1937, приговорен Тройкой НКВД 28.10.1937 к смертной казни, расстрелян.
Гаврилов Анатолий Михайлович, р. в Ветлужском уезде Костромской губ. Участник Великой войны, подпоручик. Один из руководителей Ветлужского восстания, член Ветлужского временного комитета безопасности, избранного на общегородском собрании 30.08.1918, командующий белым ополчением.
Галочкин Михаил Сергеевич, участник Уренского восстания 1918 г. После поражения повстанцев организовал партизанский отряд в Вахрамеевской волости. Арестован в 1921, осужден. Расстрелян в 1932.
Иванов Иван Нестерович (1881–1924), прапорщик. Родился в дер. Суходол Черновской волости Варнавинского уезда. В 1903 был призван в армию, служил в лейб-гв. Преображенском полку. В Великую войну состоял под начальством П.Н. Краснова. В 1918 руководитель Уренского восстания в Заветлужье. После поражения скрывался в лесах. В 1920 осужден трибуналом Костромской губ. Скончался в Соловецком концлагере.
Каратыгин Федор Иванович (1892–1957), участник Уренского восстания 1918, нач. штаба крестьянского ополчения. Уроженец с. Буренино Ветлужского уезда. Окончил учительскую семинарию в Кукарке (Вятская губ.). Работал народным учителем в Самарской губ. В 1915 мобилизован в армию, окончил 2-е Киевское военное училище (1917). С 1918 член Уренского совдепа и волостной военный комиссар. После поражения повстанцев осужден. В 20-е гг. учился в Ярославском пед. институте, работал в библиотеках Костромы и Москвы, Московском институте культуры. Видный ученый-библиограф.
Кочетков Иван Петрович (1889 – ?), командир добровольческой дружины во время Уренского восстания. Из крестьян, родился в починке Пискуновский Карповской волости Варнавинского езда. В 1911 призван в армию, окончил Киевскую школу прапорщиков. Участник Великой войны. Полный Георгиевский кавалер. После поражения повстанцев скрывался. В 1924 арестован в Казахстане, при этапировании бежал, по некоторым данным, служил в войсках атамана Г.М. Семенова в Манчжурии.
Москвин Михаил Васильевич, р. 1896 в селе Урень Варнавинского уезда. Участник Великой войны, прапорщик. В 1918 один из руководителей восстания, командир уренской дружины охраны, участник захвата Ветлуги в составе отряда уренских ополченцев. Осужден. В Великую Отечественную войну командовал полком. В 1949 жил в Костроме, арестован, приговорен по ст. 58-10, 58-2 (участие в восстании) к ссылке в Красноярский край.
Овчинников Сергей Николаевич, подпоручик, один из лидеров антибольшевистского восстания в Ветлуге 29 августа – 13 сентября 1918 г. Геройски погиб 30.08.1918 в бою с красными карателями у дер. Волкино (Уренской волость).
Петерсон Борис Леонидович (1874 – ?), один из руководителей Ветлужского восстания 1918 г. Из дворян. Состоял председателем уездного земского собрания в Ветлуге. В 1907 избран членом Государственной думы 3 созыва, народный социалист. С 1914 старшина-распорядитель Общественного собрания Ветлуги.
Разумов А.И., прапорщик, член Ветлужского временного комитета безопасности, избранного на общегородском собрании 30.08.1918. Участник антибольшевистского восстания.
Рожин Михаил Александрович, подпоручик, участник Ветлужского восстания 1918 г. Участник Великой войны в рядах 608 пехотного Олыкского полка. После поражения повстанцев бежал в Вологодскую губ. Вместе с братом Александром расстрелян 4.11.1918 по приговору Северо-Двинской ЧК. Реабилитирован в 1992 г.
Тюрин Александр Васильевич (1895 – 1918), подпоручик, участник Ветлужского восстания 1918 г. Участник Великой войны в рядах 29 Сибирского стрелкового полка, после демобилизации – почтово-телеграфный служащий. После поражения повстанцев бежал. Расстрелян 4.11.1918 по приговору Северо-Двинской ЧК. Реабилитирован в 1992 г.
Чиркин Иван Иванович (1895 – 1918), прапорщик, участник Ветлужского восстания 1918 г. Участник Великой войны в рядах 4 Финляндского стрелкового полка. Избран членом Ветлужского комитета безопасности на городском собрании 30.08.1918. После поражения повстанцев бежал в Вятскую губ. Расстрелян 4.11.1918 по приговору Северо-Двинской ЧК. Реабилитирован в 1992 г.
Щербаков Федор Филиппович (1894–после 1945), ком-щий дружинами охраны Урень-края (1918). Родился в починке Ипатово Карповской волости Ветлужского уезда. Участник Великой войны в команде разведки при штабе 35 пех. Брянского полка. Награжден Георгиевскими крестами всех степеней и Георгиевской медалью 4 ст. После поражения повстанцев бежал. Позднее мобилизован в РККА. В 1938 репрессирован, в 1940 освобожден. Участник ВОВ, нач. бригадной разведки мор. пехоты. Награжден орденом Отечественной войны, медалью «За оборону Севастополя».

Станислав Смирнов
для Русской Стратегии

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

На преступлениях и лжи можно построить только ад-2.0. К 100-летию красного террора 

100 лет назад официально начался Красный террор. Реальный террор начался, разумеется, раньше, но официальный декрет был издан большевиками 5 сентября, как якобы ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина.

Сегодня большевиствующие безумцы пытаются оправдывать преступления своего режима старой ленинской ложью «на белый террор мы ответим красным террором». Иной раз и от далёких от большевизма лиц можно услышать примиренческое: был, мол, и белый террор, и красный.

В реальности никакого «белого террора», разумеется, не было. Да, были эксцессы гражданской войны – самой жестокой из всех войн. Были преступления. Были отдельные деятели, совершавшие их и находившие в расправах удовольствие. Последних, впрочем, белое командование старалось вычищать из рядов армии.

Но террор – это не набор отдельно взятых преступлений и расправ, а система. Системный же террор был орудием лишь одной стороны – большевиков. Среди декретов Белых правительств вы никогда не найдёте указов о создании некой карательной структуры, директив об уничтожении целых социальных групп, взятии и истреблении заложников. Нашим белым вождям подобного не могло присниться даже в кошмарных снах, ибо они были людьми, а не бесами в человечьем обличье.

В личных письмах и телеграммах, в секретных указаниях и публичных выступлениях белых вождей вы никогда не найдёте призывов к поощрению энергии и массовидности террора, к уничтожению целых классов. Если же вы возьмёте переписку Ульянова-Ленина, речи Троцкого и Зиновьева, а также Бухарина и др. советских руководителей, то подобного рода человеконенавистнические призывы идут там через каждое слово.

Опять же ни одному из Белых вождей не могло бы и в голову прийти подобных мыслей. Ибо для того, чтобы они пришли, нужно быть одержимыми маньяками, террористами по самой природе своей.

Белые правительства не имели ничего подобного ВЧК. Ибо они жили понятиями и традициями того старого мира, в котором подобный орган государственного террора был просто невообразим, жили по тем нравственным нормам и совестным принципам, которые большевики отвергли. Троцкий прямо провозглашал в своей известной статье, что революционер имеет право убивать и совершать любые преступления в отношении реакционеров, тогда как реакционеры, конечно же, никаких прав не имеют. Эта новая анти-мораль, ставшая основой большевистского владычества, впервые применённая на нашей несчастной земле, была легко принята ХХ веком и ознаменовала весь его. Все самые страшные античеловеческие режимы, будь то Гитлер, будь то Пол Пот, были лишь учениками Ленина сотоварищи, продолжателями их.

Уже после Второй Мировой войны для нацистской Германии будет найден термин – преступная государственность.

На самом деле, преступная государственность на 1/6 части суши была установлена в конце 1917 г., когда власть в России была захвачена международной бандой террористов, красным «ИГИЛом», чьи действия мало чем отличались от зверств, творимых ныне исламистами. Тот же безудержный террор, тот же безумный фанатизм, тот же вандализм, стирающий с лица земли историко-культурное наследие многих веков…

Итак, 5 сентября 1918 г. «красный «ИГИЛ»» объявил о начале своего террора. Этот террор длился затем не одно десятилетие, и миллионы наших соотечественников стали его жертвами, имён многих из которых мы уже никогда не узнаем. Красная мельница перемалывала всех без разбора, не делая исключения ни для женщин, ни для детей, ни для стариков. Дворяне и крестьяне, священники и офицеры, купечество и интеллигенция – трудно подобрать слово, каким точнее было бы назвать эту методичную расправу над целым народом. Стратоцид? Да, официально это был стратоцид, ибо преступный режим прямо провозглашал, что неугодные сословия должны подлежать истреблению. Однако, в реальности красный молох пожирал даже рабочих. Единственная «страта», которая чувствовала себя в безопасности – это та самая «сволочь», на которую делал ставку Ленин. Отбросы из всех сословий. Суть великой антирусской революции состоит в том, что наше государство было поставлено с ног на голову, что отбросы стали во главе его, а элита в лучшем смысле этого слова истреблена.

И когда мы сегодня сокрушаемся бедственному положению нашей несчастной страны, то должно понимать, что оно – лишь прямое следствие этого кошмарного переворота. Ведь положение, когда отбросы крепко обосновались на верхах, а элита вырезана, исправить очень тяжело. Элита слагается десятилетиями и веками. А отбросы… Как вычистить их? Как вернуть в положенное им состояние?

Сто лет геноцида. Как следовало бы отмечать России эту дату? Общегосударственным трауром. Поминальными службами во всех храмах и церквях. Великой тризной по всем убиенным. Но… не пришла ещё Россия во Царствие своё, и до великой тризны по мученикам нашим – как далеко нам ещё!

Смотрят на нас со всех площадей их убийцы, организаторы невиданного по масштабам террора. И толпы их адептов доселе поют им славу, и государственное телевидение превозносит их, отравляя всё новые души… Вот, взрыв прогремел на одном из оборонных заводов: завод Свердлова в городе Дзержинске. Страшно, сограждане, жить в Иудином переулке у Иродовой площади Бесова града… А мы – живём. И не вздрагиваем, привыкнув.

А адепты красного «ИГИЛа» множат капища, множат идолов… Несколько памятников Дзержинском открыли только в последние два года. Несколько памятников одному из самых кровавых палачей русского народа. Так-то встречаем мы 100-летие геноцида. И снова существа с выжженной совестью доказывают нам с экранов целесообразность истребления нашего народа. И снова мы дискутируем про «белый» и «красный» террор, про то, надо ли пересматривать и осуждать или же надо примириться… И словно не слышим, как стоном стонет наша земля, стонет миллионами голосов наших мучеников, чьей кровью напитана она, стонет, взывая к нам, живущим, к нашей совести, стонет, запрещая пить мировую с чёртом, славить царя Ирода, лобызаться с Иудой, попирать прах всех истреблённых.

Прославление преступников есть надругательство над памятью жертв. Кощунство. А на фундаменте кощунства, лжи и преступления невозможно построить ничего доброго и жизнеспособного. Только ад-2.0. И ничего иного.

Ныне, спустя 100 лет истребление да отверзнет Господь слух всем нам и дарует русским людям сквозь всё заглушающую толщу лжи расслышать голоса миллионов наших предков, уничтоженных красным «ИГИЛом» мучеников, обращённые к каждому русскому сердцу.

Елена Семёнова

для Русской Стратегии

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

 

Советский топор под судовым компасом

Всякое общество строится на мифах, лакуны заполняются умолчанием. Дело в количестве и качестве этого мифа. Неплохо верить с осторожностью в свою правоту и удачу, но другое дело – верить давно опровергнутым медицинским теориям, например, вынося больного с жаром на холод – от этого и помереть недолго. Советское общество до такой степени мифологизировало прошлое, настоящее и будущее, что металлическая кожура советского мифа, вроде бы давно растрескавшаяся и разорванная, не отпала, вростя в живую ткань. Так и живём со стиснутой головой.

Можно описать это положение и по-другому: мы по-прежнему, неведомо куда, плывём по бурному морю, а судовой компас показывает зловещую чепуху, ибо кто-то засунул под него топор.

Принципиальное непонимание прошлого непременно приводит и к непониманию настоящего и будущего. Уже и всепобеждающим Соединённым Штатам начинает аукаться слишком мессианский взгляд на собственную революцию: да, США во многих отношениях стали передовой страной, но для основы использовали немало заёмного, и в прочих странах, как ни удивительно, имеется собственный опыт постижения свободы, благополучия и человеколюбия.

Если уж мифологизация положительного опыта, старательно корректируемая и изощрённо используемая в национальных интересах, может всё равно выйти боком, то что говорить о мифологизации опыта катастрофического, в основе которой намеренная фальсификация и стихийное психологическое вытеснение? Немудрено, что общество наше намертво скручено мифами ложных противопоставлений, и благоглупые рассуждения о прошлом и настоящем не сулят ничего хорошего в будущем.

Например, пожалуй, самой массовой стратой последовательных оправдателей большевистской революции и советских практик являются отнюдь не сегодняшние пролетарии, но служащие – люди, которых от подобных пристрастий должны были бы уберечь не только лучшие знания, но и простая классовая солидарность. Ведь, прежде всего, советская власть железными своими инструментами прошлась не по малочисленным «помещикам и капиталистам», а по сотням тысяч офицеров, чиновников, преподавателей, специалистов, «лиц свободных профессий», конторщиков, отставных ветеранов военной и гражданской службы. Прошлась по домочадцам, а то и вдовам и сиротам всех этих людей, которые из «образованных» мгновенно превратились в «бывших».

С самого начала советская революция главными своими врагами видела прежнее служилое сословие и просвещённого городского обывателя, который, сколь бы ни презирал «царизм» и ни сочувствовал прежде революционерам, немедля массово отшатнулся от объявленного социализма. «Нагая свобода», как оказалось, приехала верхом на звере с головами пугачёвщины, нигилистической утопии, циничного авантюризма и оккупации. Выяснилось, что за звероподобным запасникóм, рыщущим, чем бы поживиться и над кем бы покуражиться, и за юродствующим витией, разносящим вдребезги народное хозяйство (испепеляя вклады, отменяя пенсии, упраздняя рабочие места), маячат и самый небрезгливый из проходимцев военного времени, и хозяйски освоившийся пленный немец или мадьяр, охотно превращающий «войну империалистическую в гражданскую».

Разумеется, не «помещики» (не говоря уж о «капиталистах») были главными вооружёнными противниками советской власти во время гражданской войны (Бунин с Куприным в атаки не ходили – как, впрочем, и Блок с Толстым). В реальности новая власть воевала с восставшими, основу которых составлял «образованный мелкобуржуазный элемент», служащие и учащиеся. И понять их можно: большевики начали первыми – ещё в ходе «триумфального шествия советской власти» с кровавыми эксцессами (что потом оказались частью системы) и продолжили политэкономическими экспериментами, в полгода развалившими всё, чем жил городской средний класс. И основными жертвами национализации, красного террора и городской разрухи были отнюдь не миллионеры и хозяева латифундий (после торжества Лопахиных мало отношения имевшие к «помещикам-крепостникам», даже гоголевским). Этими жертвами всё больше стали подлежащие уплотнению, реквизициям, взятию в заложники, бессудным расстрелам лица вроде бы уважаемых затем в СССР профессий. Но до уважения хотя бы к профессиям предстояло ещё дожить, а борьба с «контрреволюцией» в СССР велась (вопреки ещё одному мифу) не столько по доносам, сколько по картотекам.

Реальным рабочим и крестьянам всю советскую историю было в массе понятно, что получали они от «рабоче-крестьянской власти» отнюдь не обещаемое. Единственное «после всех дел» правдоподобное оправдание советской власти состояло в том, что она избавила трудящихся от гнёта каких-то запредельно мерзких «господ» – видимо, гораздо худших, чем в других странах, развивающихся худо-бедно без советских мытарств.

К концу советской власти издёвка социального расизма, заложенного в историческую пропаганду, состояла в том, что основным потребителем, объектом пропаганды был растущий слой служащих (более крамольный, но и в чём-то и более легковерный) – и он же, по сути, являлся субъектом пропаганды. Ведь едва ли не большая часть пострадавших от советской власти «буржуев», лишавшихся положения, доходов, жилья, имущества, свободы, жизни или России, на деле была недавними историческими аналогами (а то и родственниками) советских образованных обывателей. Фактически, между лозунгов для детей и слабоумных об изгнании «помещиков и капиталистов», советская власть экивоками говорила, что начала с ограбления и взятия в заложники (как в переносном, так и в прямом смысле) множества людей, теперь бы считавшихся эталонными советскими гражданами. «Саардамского плотника» сожгут в печи, котёночий бубенчик реквизируют вместе с маминым золотом, Надиного жениха Ипполита расстреляют, многосемейного чиновника Новосельцева в скромном домике на отшибе уплотнять, возможно, не станут, но жизнь поломают. Всё это-де было нужно, дабы создать новую служилую систему, новый слой образованных людей, но чтоб они были уже «хорошие, советские».

Однако потомственные советские служащие продолжают радоваться тому, что народная революция стёрла с лица земли «помещиков и капиталистов», чтобы «все могли учиться». И не задумываются, что перенесись они сами со своими послужными списками, манерами, запросами на сто лет назад – оказались бы тут же «бывшими» и «контрой».

Во время распада 90-х (когда социально-экономическую систему Советского Союза отправили в переработку не без «административно-командной» воли) появилась другая ложная оппозиция. Суть её в противопоставлении мифологем СССР/социализма «демократии и либерализму». При этом под демократией по правде понимался лишь режим проведения экономической политики, называемой либеральной. Постсоветский либерализм был густо замешан на подсоветской алчбе и вполне советском социализме – за сокрушавшими Россию коллапсами стояли особого рода «учёт и контроль». Но выдавал он себя за нечто единственно внесоветское и единственно хорошее, что могло бы противостоять карикатурному СССР.

Надо сказать, в либеральную (фактически антирусскую) мифологему СССР входит особая ложная оппозиция: реальность «кровавого тоталитарного СССР» против единственной альтернативы в лице «Новой Демократической России» (т. е. не претендующей ни на что РФ) и «Новых Независимых Государств» (NIS) – уж воспользуемся термином, что столь полюбился основным геополитическим выгодополучателям. Однако это отдельная тема, не столько социальная, сколько – нет, не геополитическая – а национальная, относящаяся к вопросу о единстве и сбережении русского народа.

Если сначала постсоветские либералы, не объясняя толком, когда и как либерализм осчастливит страждущих, приравнивали к коммунистам всех, кто хотя бы задавал лишние вопросы, то в 2000-е пропагандистская оценка оппозиции «либерализм против СССР» поменяла знаки. Новая информационная машина и её вниматели постепенно пришли к тому, что всех, задающих лишние вопросы о курсе России, стали охотно приравнивать к либералам. И это работало и в какой-то мере продолжает работать.

Однако было бы противоестественно, если бы система, состоящая из сдержек и противовесов постсоветского либерализма и рекурсивного советизма, хотя бы время от времени не выдавала, что же на самом деле является её противоположностью.

Некоторый кризис перспектив заставил систему с середины 2000-х делать вид, что её антагонистом (сиречь антагонистом порядка, стабильности и благолепия) состоит «фашизм» – разумеется, русский. Некоторые болезни роста политической культуры и проблемы уличной преступности безусловно имели место, но только очень наивные до сих пор не поняли, что сверхвнимание к опасности «фашизма» было лишь одной из форм упреждения общественного запроса на партию национального интереса.

Однако обострение внутри- и внешнеполитических противоречий привело к тому, что с 2011 г. в роли главного антагониста российской системы утвердился сначала бумажный тигр несистемного либерализма, затем потеснившийся, уступая место украинскому русоненавистничеству.

Но теперь на наших глазах происходит нечто принципиальное. За те же последние годы наряду с системным либерализмом в информационную конструкцию сдержек и противовесов ключевым участком встроилось явление, уже не тождественное прежней избирательной советофилии. Частью почти официоза становится новый красный дискурс. А для производимого в новом красном дискурсе мифа о врагах и опасностях главным антагонистом «всего хорошего» (что ещё осталось от «красного проекта») оказываются «белогвардейщина» и «монархизм», по сути, мол, являющиеся тем же «фашизмом» и с какой-то радости смыкающиеся с украинством и американством.

Если прежде любого критика советчины недалёкий (либо прикидывающийся таковым) оппонент уверенно называл «либералом», а затем вдобавок отождествлял с симпатизантами «майдана», то в последние год-два настало невиданное массовое помешательство на «булкохрустах», «власовцах», «белогвардейцах», стремящихся к восстановлению монархии и всерьёз мечтающих если не о «белом терроре», то о каком-то изощрённом получении материальных и моральных выгод от эксплуатации человека человеком. При этом разоблачители зловещих белокрепостнических планов словно забывают, что таковая эксплуатация в РФ и без того бытует повсеместно – хотя обыкновенно в хамстве новых «хозяев жизни» потребители новой красной пропаганды находят мазохистическое оправдание былых «классовых боёв».

Разумеется, в корне «ненависти к французской булке» – вновь разрастающийся страх (допустим, не властный, а всё же совобывательский) перед естественной популярностью вновь формулируемой идеи русского возрождения. Если очистить национализм от безобразных крайностей «правого движа», либерализм (сиречь симпатию к свободам) – от социального и национального нигилизма, то естественной становится тяга к восстановлению досоветского русского порядка вещей (с разумной поправкой на несомненные достижения общественного прогресса).

Противиться этому русские могут лишь из советских страхов, кои сегодня спешат размножаться, подобно умственным вирусам, ибо вчера было рано, а завтра будет поздно. Когда ж ещё удастся услышать от далеко не старого человека радостное одобрение, что на Первом канале якобы мудрым народным игнором оборван показ «белогвардейского» сериала «Крылья империи»! (На деле – вариации на тему сталинско-апологетического «Хождения по мукам», только открывающейся экспозицией мира не сестёр, а Рощиных). Ибо если «революция была не нужна, то прав Гитлер» (оставим без комментариев это совсем уж безумное противопоставление).

Тем не менее, оппозицией к советскому является отнюдь не «монархизм» (особенно если понимать его как сочетание сталинского культа Ивана Грозного с подсоветскими хамскими фантазиями о легализации социального расизма). Подлинной оппозицией к совдеповщине является легитимизм – отказ от вековой советской практики регулярного преступания писаного закона и данного слова. Сторонник реабилитации и восстановления исторической России не обязан быть монархистом, но должен быть принципиальным легитимистом.

Сегодня, коли государство дало превосходный повод, ломая установления пенсионного законодательства, нас вновь начинают усиленно кормить ложной оппозицией, противопоставляя «капитализм» и «СССР», без угрожающего примера коего система социальных благ не стала бы, мол, достоянием развитых стран.

Не станем здесь доказывать, что партия не изобретала вертолёт, самолёт, паровую машину, нижé пенсионное обеспечение. Главное, что радикальный пересмотр («в связи с государственной необходимостью») установленных прав граждан и материальных обязательств перед ними – это не капитализм, а как раз наоборот – существенный элемент социализма.

Что бы ни говорили о мнимых и даже подлинных достоинствах советской системы, настоящая её уникальность – в начавшейся с 1917 года и не прекращающейся до сих пор практике постоянных (буквально происходящих каждое десятилетие) социальных дефолтов, уничтожающих достояние и возможности существенной части общества или народа в целом. От страшных погромов военного коммунизма, коллективизации, войны по-сталински до распада 1989-1999 гг. От ещё Блоком отмеченного «вытравления быта» (выразившегося, в частности, в бесконечном «квартирном вопросе», сократившем возможное население России не меньше войн) до регулярной социальной инфляции, когда крестьянин, рабочий, офицер, управленец, учёный – все в какой-то момент (и не раз) обнаруживали, что «уже не те». «Революция вернёт мне молодость!» – заявил в 1929 г. преуспевающий Юрий Олеша, признав, что до восемнадцати лет, как и все, учился не тому, чему нужно, и ещё двенадцать потратил на революционную перековку. После этого «великий перелом» навсегда сломал его карьеру.

Разумеется, покуда живы и плодятся лживые советские оппозиции, сомнительно ждать появления здоровых оппозиционных сил. Но столь же трудно надеяться, что государство, часть сотрудников коего верит в те же наивные мифы, а часть не верит ни во что, сможет успешно обслуживать свои интересы хотя бы как чиновничья корпорация.

Фактически поощряемая сегодня государством общественная мысль внушает гражданам, что они живут в Советском Союзе, но в грехопадшем и потому повреждённом. В отличие от приведённых выше противопоставлений, бесполезных, ибо ложных, такое утверждение в какой-то мере является самосбывающимся, если подтверждать его согласием или молчанием. Доля зловещей истины в нём есть, и нет в нём ничего, нам улыбающегося, ибо Советский Союз – система, как мы уже видели, обнуляющая счета, плохо корректируемая и конечная. Для России, находящейся в весьма затруднительном положении, самопризнание себя чем-то вроде посмертной формы СССР, не сулит ничего хорошего – это выбор эсхатологической программы. И граждане, готовые из каких-то ложных соображений продолжить начатую сто лет назад революционную игру в «новый мир» (покончивший со старым), если вдуматься, требуют: «Казни меня, товарищ Правительство! Не оправдали мы доверия, да и ты тоже! Схлопни ты нас уже в чёрную дыру!»

В то же время для честных граждан, видящих, что всё движется куда-то не туда, есть способ ещё побороться за продвижение к выходу: для начала поменять систему историко-политических координат на более-менее верную. Пора бы вытащить из-под судового компаса советский топор и разобраться, что за курсом следуем.

Дометий Завольский
для Русской Стратегии

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

 

М.М. Дунаев: «Солженицын — это нравственный образец» 

Этот текст мы уже публиковали почти месяц назад, когда страна провожала Александра Исаевича Солженицына. Сегодня пришло известие, что не стало и автора статьи — профессора МДА Михаила Михайловича Дунаева. Интервью о творчестве нашего великого современника стало последней прижизненной публикацией церковного труженика…

Михаил Дунаев: Солженицын был, по сути, первооткрывателем тюремной, лагерной темы. Для того, чтобы полно раскрыть эту тему, должно быть соединение двух начал: великий писатель должен оказаться на каторге. Это произошло в XIX веке с Достоевским и в XX веке с Солженицыным. Так гениально раскрыть эту тему не смог никто: я бы даже Шаламова не поставил рядом, потому что он слишком односторонен. Отличие Солженицына от Шаламова как раз в том, что он пытался дать и духовное осмысление происходящего.

Когда он писал чисто художественные произведения, начиная с «Ивана Денисовича», он в значительной степени расширил границы литературы — не только в отношении темы. У него поразительный язык, он совершенно по-новому дал синтаксические конструкции — они вначале даже многих оттолкнули, потому что были очень непривычными. Он обновил, иногда даже несколько перегибая палку, и лексический состав русского языка — это было тоже очень важно.

И, кроме того, важно то, что он стал первооткрывателем жанра художественного исследования. «Архипелаг ГУЛАГ» — это не просто документально-историческое или бытовое описание, это именно художественное исследование: он очень точно обозначил этот жанр. Ведь что делает писатель? Он берёт какие-то явления жизни и осмысляет их на эстетическом уровне, прибегая к вымыслу. Своеобразие Солженицына в том, что он вымысел исключил, но сумел при этом сохранить эстетическое начало, что, вообще-то, очень трудно. Этого достигали очень большие писатели в мемуарах, и Солженицын вызывает огромное восхищение, потому что один сделал работу, которую должен был делать целый научно-исследовательский институт. Может быть, он отчасти утратил чувство меры в «Красном колесе», когда чересчур перенасытил документальным материалом свою эпопею. Но, как говорится, недостатки — продолжение достоинств. «Красное колесо» трудновато читать нынешнему читателю, который отучился от такой литературы.

Я не во всём согласен с Солженицыным, когда он начинает трактовать те или иные конкретные вещи, но, думаю, сейчас не время спорить с ним и говорить о том, что, на мой взгляд, является недостатком. У любого, даже великого, писателя бывают недостатки; если кто-то очень захочет, можно и Достоевского в пух и прах разбить, и Льва Толстого, и кого угодно. Солженицыну тоже много доставалось, но, тем не менее, я искренне убеждён, что он великий писатель, сделавший очень много для русской литературы. Это последний из тех, кого мы знаем сейчас (что будет дальше, нам неведомо) как великих классиков русской литературы. Это — один из гигантов мировой литературы XX века.

— Солженицын — не только писатель, но и выдающийся мыслитель, крупнейший общественный деятель. Как вы оцениваете эту сторону его творчества — тоже очень известную и памятную многим?

Михаил Дунаев: — Любой писатель является мыслителем, сознаёт он это или нет. Мы делаем ошибку, когда отрываем Солженицына — писателя от Солженицына — общественного деятеля: одно с другим сплавлено, ведь публицистика — тоже литература. Многие русские писатели отметились в этом жанре — я даже не говорю о Достоевском или Льве Толстом. Даже когда Солженицын выходит за рамки литературы, всё равно это проявление его основного начала — писательского. Когда он обращается к вождям — он писатель, когда говорит, как обустроить Россию — писатель, даже когда критикует Союз писателей — всё равно писатель. И его сильная сторона в том, что он всё осмысляет с позиций нравственных и отчасти религиозных, духовных. На мой взгляд, он не был сугубо церковным человеком: у него проявлялось недоверие к Церкви, и это чувствуется в его рассуждениях. Но у каждого человека своеобразное видение мира, и это его особенность, от которой не отвернёшься. Кого бы вы ни взяли, пусть самого великого художника — всегда чего-нибудь у него да не хватает, чего-то он нам недодал. Достоевский ничего не писал о войне — ну и что, мы его ценим не за то, что у него нет батальных сцен. Так и с Солженицыным: нужно сознавать, что он своеобразно относился к Церкви. Но он, пусть и малоцерковный, несомненно, христианский мыслитель.

— После возвращения писателя из изгнания мы столкнулись со странным феноменом. В советское время, когда его произведения были запрещены, для живших в России он являлся безусловным авторитетом — и нравственным, и идеологическим. А после возвращения Солженицына его взгляды сначала стали оспариваться и восприниматься как всего лишь одно из частных мнений, а в конце жизни он уже почти не публиковался, раз в год выступая по телевидению, два-три раза — в прессе, и, по сути, из общественной жизни он оказался выключен. С чем, на ваш взгляд, это связано?

Михаил Дунаев: — Тут причин много. Одна из них — литература вообще утратила ту роль, которую когда-то играла. Согласитесь: если в годы советской власти появление художественного произведения часто становилось событием, то сейчас этого просто нет. Во-вторых, Солженицына, по сути, выгнали с телеэкрана. Сначала ему дали час для выступления, но когда власти почувствовали, что он не подпевает им, а очень много и резко критикует причём бьёт по самому больному месту, его, естественно, вышвырнули. Конечно, с ним не могли обойтись как прежде — изгнать или подвергнуть остракизму — но, тем не менее, он оказался лишён возможности сказать многое, что могло бы взбудоражить общественное мнение. Так что не Солженицын отошёл на периферию, а его туда отодвинули.

И кроме того, Солженицын не мог не быть воспринят некоторыми людьми как нечто чужеродное, поскольку он был слишком самостоятелен и шёл наперекор общественному мнению. Ведь с ним это произошло и на Западе, когда он стал говорить не то, чего ждали. Он прекрасно осознал, что такое Запад, а людям хотелось, чтобы он продолжал ругать советскую власть и гладить их по шёрстке. А он этого не сделал и тоже начал подвергаться критике. И потому, когда приехал сюда (я скажу откровенно, что не во всём с ним согласен), он шёл в своих высказываниях наперекор общественным шаблонам. Общество в массе своей не любит того, что выходит за рамки стереотипов: людям нравится, когда говорят банальные вещи, а он этого не делал. Многое и нами потом было осмыслено: вспомните шаблон о том, что рынок сам всё устроит. Сказать что-то против этого в своё время было невозможно, а Солженицын такие вещи говорил и поэтому был отторгаем.

Естественно, что-то из того, что он говорил, было трудно принять, но ведь этого даже не обсуждали! В своё время был замечательный кадр, когда Солженицын выступал в Думе наперекор всем стереотипам: показали наглое, ухмыляющееся лицо Гайдара с таким выражением: «Что ты, дурак, говоришь, что ты вообще понимаешь?! Ладно, послушаем, а вообще — пошёл вон!» Они же так и сделали: какие-то реверансы исполнили, но не выслушали. Это наша беда: в своё время говорить что-то откровенное по поводу «реформаторов» было невозможно. Ему же дали высший орден — на, радуйся! — а он своим отказом показал, как воспринимает этих людей. Не ко двору он пришёлся многим и многим.

— Как лично на вас повлияли произведения Александра Исаевича?

Михаил Дунаев: — Я и сейчас перечитываю Солженицына. Некоторые вещи мне меньше нравятся: допустим, «В круге первом» — не самое сильное из его произведений, хотя, конечно, это литература высокого уровня. Но такие вещи, как «Раковый корпус» — я уже не говорю об «Иване Денисовиче» и «Матрёнином дворе» — доставляют огромное удовольствие. Не нужно забывать, что литература — это не только идеи: она должна брать за душу.

Солженицын — это нравственный образец: он вызывает и стыд за себя, и, как бы банально это ни звучало, гордость за человека. Человек мог смело делать то, чего все остальные боялись. Мог бесстрашно встать перед тем, что мы воспринимали как силу, с которой и не поборешься. Подражать ему лично я не мог, но понимал, что есть люди, которые не боятся лишений, и поэтому они — настоящие. Они не хотят жить по лжи и не живут по лжи. А мы даже молчанием своим эту ложь поддерживали. Что было, то было: давайте не будем скрывать, что боялись. А он — не боялся.

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

 

 

Первый из Императорской Фамилии, павший от рук большевиков 

В 1918 году, в день Вознесения Господня, близ Перми большевиками был расстрелян Великий Князь Михаил Александрович, третий сын Императора Александра III Миротворца и Императрицы Марии Феодоровны, младший брат Николая II, генерал-адъютант Свиты Императора, член Государственного Совета.

Проживая в Гатчине, 21 августа 1917 года Великий Князь был арестован по приказу временного правительства и непродолжительное время находился под стражей. Царственные Мученики узнали об этом в Тобольске, 24 августа. 7 марта 1918 года Великого Князя арестовал Гатчинский совдеп и отправил в Смольный институт, откуда под конвоем его перевезли в Пермь, куда он и прибыл 17 марта.

В Перми Михаил Александрович проживал на Сибирской улице в гостинице купца Королева (в «Королевских номерах»). За Великим Князем добровольно последовали его личный секретарь Н.Н. Джонсон, камердинер В.Ф. Челышев, шофер Борунов и повар Г.Ф. Митревели. Также в Пермь был выслан арестованный вместе с Великим Князем жандармский полковник П.Л. Знамеровский, к которому приехала его супруга В.М. Знамеровская. В конце апреля в Перми недолгое время жила высланная из Москвы Великая Княгиня Елизавета Феодоровна с сестрами.

В ночь на 31 мая 1918 года Великий Князь Михаил вместе с секретарем Н.Н. Джонсоном были вывезены в места массовых расстрелов (лес в направлении Красного Лога, не доезжая 6 верст Мотовилихинского завода на Каме) и убиты. Уже будучи раненым, Великий Князь просил позволить ему проститься с секретарем, но ему не дали. По одной из версий, чтобы скрыть следы преступлений, чекисты бросили тела мучеников в доменную печь.

Великий Князь Михаил Александрович стал первым из членов Императорской Фамилии, убитым захватившими власть в России большевиками.

+ + +

Из дневника Царя-Мученика: «31.5.1918. Утром долго, но напрасно ожидали прихода священника для совершения службы: все были заняты по церквам. Днем нас почему-то не выпустили в сад».

Из дневника Царицы-Мученицы: «Они сказали, что ни один священник не может прийти, когда такой великий праздник! <…> Остальным сказали, что гулять нельзя. Авд[еев] пришел и сказал нам упаковывать вещи, так как, возможно, мы должны будем уехать в любой момент…»

Царский сборник.
М.: Паломник, 2000.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

 

 

«ДО ВАШЕЙ РЕВОЛЮЦИИ ФАШИЗМА НЕ БЫЛО»

Академик Иван Павлов не уехал из России после Октябрьской революции, но к советской власти относился отрицательно. В 1934 году, незадолго до своей смерти, он написал письмо в Совнарком, в котором обвинил большевиков в терроре и насилии, а также сравнил сложившуюся в стране обстановку с фашизмом. Молотов на письме нобелевского лауреата оставил резолюцию: «т. Сталину. Сегодня СНК получил новое чепуховое письмо академика Павлова».

В СОВЕТ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР
Революция застала меня почти в 70 лет. А в меня засело как-то твердое убеждение, что срок дельной человеческой жизни именно 70 лет. И потому я смело и открыто критиковал революцию. Я говорил себе: «чорт с ними! Пусть расстреляют. Все равно, жизнь кончена, а я сделаю то, что требовало от меня мое достоинство». На меня поэтому не действовали ни приглашение в старую чеку, правда, кончившееся ничем, ни угрозы при Зиновьеве в здешней «Правде» по поводу одного моего публичного чтения: «можно ведь и ушибить…».

Теперь дело показало, что я неверно судил о моей работоспособности. И сейчас, хотя раньше часто о выезде из отечества подумывал и даже иногда заявлял, я решительно не могу расстаться с родиной и прервать здешнюю работу, которую считаю очень важной, способной не только хорошо послужить репутации русской науки, но и толкнуть вперед человеческую мысль вообще. Но мне тяжело, по временам очень тяжело жить здесь — и это есть причина моего письма в Совет.

Вы напрасно верите в мировую пролетарскую революцию. Я не могу без улыбки смотреть на плакаты: «да здравствует мировая социалистическая революция, да здравствует мировой октябрь». Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было. Ведь только нашим политическим младенцам Временного Правительства было мало даже двух Ваших репетиций перед Вашим октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас и, конечно, вовремя догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы — террор и насилие. Разве это не видно всякому зрячему! Сколько раз в Ваших газетах о других странах писалось: «час настал, час пробил», а дело постоянно кончалось лишь новым фашизмом то там, то сям. Да, под Вашим косвенным влиянием фашизм постепенно охватит весь культурный мир, исключая могучий англо-саксонский отдел (Англию наверное, американские Соединенные Штаты, вероятно), который воплотит-таки в жизнь ядро социализма: лозунг — труд как первую обязанность и главное достоинство человека и как основу человеческих отношений, обеспечивающую соответствующее существование каждого — и достигнет этого с сохранением всех дорогих, стоивших больших жертв и большого времени, приобретений культурного человечества.

Но мне тяжело не оттого, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а оттого, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит серьезною опасностью моей родине.

Во-первых то, что Вы делаете есть, конечно, только эксперимент и пусть даже грандиозный по отваге, как я уже и сказал, но не осуществление бесспорной насквозь жизненной правды — и, как всякий эксперимент, с неизвестным пока окончательным результатом. Во-вторых эксперимент страшно дорогой (и в этом суть дела), с уничтожением всего культурного покоя и всей культурной красоты жизни.

Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия. Если бы нашу обывательскую действительность воспроизвести целиком, без пропусков, со всеми ежедневными подробностями — это была бы ужасающая картина, потрясающее впечатление от которой на настоящих людей едва ли бы значительно смягчилось, если рядом с ней поставить и другую нашу картину с чудесно как бы вновь вырастающими городами, днепростроями, гигантами-заводами и бесчисленными учеными и учебными заведениями. Когда первая картина заполняет мое внимание, я всего более вижу сходства нашей жизни с жизнью древних азиатских деспотий. А у нас это называется республиками. Как это понимать? Пусть, может быть, это временно. Но надо помнить, что человеку, происшедшему из зверя, легко падать, но трудно подниматься. Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым участвовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно. И с другой стороны. Тем, которые превращены в забитых животных, едва ли возможно сделаться существами с чувством собственного человеческого достоинства.

Когда я встречаюсь с новыми случаями из отрицательной полосы нашей жизни (а их легион), я терзаюсь ядовитым укором, что оставался и остаюсь среди нее. Не один же я так чувствую и думаю?! Пощадите же родину и нас.

Академик Иван ПАВЛОВ. Ленинград 21 декабря 1934 г.

Источник: АПРФ. Ф.3. Оп.33. Д. 180. Л.47−50. Автограф

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

 

«Обезичен, обезъерен, обезъятен наш язык»

«Обезичен, обезъерен, обезъятен наш язык»В этот день, 10 октября 1918 года большевики декретом «О введении новой орфографии» ввели в России новое правописание.

19 октября 1918 г. советские газеты «Известия» и «Правда» перешли на новое правописание, которое вводилось большевистским декретом «О введении новой орфографии» от 10 октября того же года. Решение это вызвало настоящую бурю страстей, расколов русское общество на сторонников и противников нововведение. Причем противников советского нововведения на первых порах было значительно больше. Это сегодня, по словам видного лингвиста В.В.Лопатина, новая орфография «стала привычной для носителей русского языка и вполне успешно обслуживает культурные потребности современного общества», однако для многих современников это было настоящим культурным шоком.

Справедливости ради отметим, что реформа русского языка, осуществленная большевиками, готовилась еще в царской России и к тому же, была далеко не первой (достаточно вспомнить упрощение русского алфавита еще при Петре I, при котором был введен т.н. «гражданский шрифт» или попытку Академии наук 1735 г. исключить из употребления ижицу). В 1904 г. была создана Орфографическая подкомиссия при Императорской Академии наук, перед которой и была поставлена задача упрощения русского письма (прежде всего — в интересах школы). При этом, в ходе работы комиссии звучали и довольно радикальные предложения: полностью отказаться от твердого знака, в качестве разделительного знака использовать только мягкий знак, при этом отменив написание мягкого знака на конце слов после шипящих. Также сразу же было решено изъять буквы «ять» и «фита» из русского алфавита. На протяжении ряда лет предложения по упрощению русского правописания обсуждались в научном сообществе и на страницах периодической печати. Дошло до того, что 26 мая 1907 г. триста членов II Государственной думы подписали письмо в Академию наук в поддержку мнения о необходимости упрощения русского правописания, напирая, главным образом, на «ненужность» буквы «ять».

Тогда с критикой предполагаемых нововведений выступили консервативные круги русские общества, а также ряд видных ученых и представителей творческой интеллигенции. Так, к примеру, говоря о предполагаемой реформе русского правописания, Лев Толстой замечал: «По-моему, реформа эта нелепа…. Да, да, нелепа… Это типичная выдумка ученых, которая, конечно, не может пройти в жизнь. Язык — это последствие жизни; он создался исторически, и малейшая черточка в нем имеет свое особое, осмысленное значение… — Человек не может и не смеет переделывать того, что создает жизнь; это бессмысленно…»

К 1912 г. проект нового правописания был представлен учеными, но утвержден не был. «Что же касается Академии Наук, — замечал в связи с этим философ И.А.Ильин, — то новая орфография была выдумана теми ее членами, которые, не чувствуя художественности и смысловой органичности языка, предавались формальной филологии. (…) Свидетельствую о том негодовании, с которым относились к этому кривописанию такие ученые знатоки русского языка, как академик Алексей Иванович Соболевский… Свидетельствую о таком же негодовании всех других московских филологов, из коих знаменитый академик Ф.Е.Корш, разразился эпиграммой: «Старине я буду верен, — С детства чтить ее привык: — Обезичен, обезъерен. — Обезъятен наш язык». Такие ученые, как академик П.Б.Струве не называли «новую» орфографию иначе, как «гнусною»…» А писатель И.С.Шмелев передавал, что один из членов российской орфографической комиссии, не согласный с ее предложениями, по поводу планируемой реформы заметил: «старо это новое правописание, оно искони гнездилось на задних партах, у лентяев и неспособных»…

Буква ижица

Официально реформа была объявлена уже Временным правительством 11 мая 1917 г., а 17 мая Министерство народного просвещения предписало попечителям округов провести реформу русского правописания в жизнь. Эти планы вызвали явное отторжение у Великой княжны Ольги Николаевны, которая в одном из частных писем замечала: «Как тебе нравится новое правописание? По-моему, удивительно некрасиво и глупо». Впрочем, провести это реформу в жизнь Временное правительство так и не успело.

Пришедшие в октябре 1917 г. к власти большевики эту идею полностью поддержали, и уже 23 декабря 1917 г. Народный комиссар по просвещению А.В.Луначарский подписал декрет, в котором говорилось о необходимости всем правительственным и государственным изданиям с 1918 г. перейти на новое правописание. Однако дело несколько застопорилось, и вернуться к нему большевики смогли лишь осенью 1918 г., издав декрет «О введении новой орфографии», требовавший от всех издательств и типографий перейти на новое правописание с 15 октября 1918 г.

В соответствии с реформой из русского алфавита исключались буквы Ѣ (ять), Ѳ (фита), І («и десятеричное»), вместо которых должны были употребляться буквы Е, Ф, И; также исключался твердый знак на конце слов, оканчивающихся на согласную, но сохранялся в качестве разделительного знака. Хотя реформа ничего не говорила о судьбе довольно редко употреблявшейся буквы Ѵ (ижицы), на практике после реформы она также окончательно исчезла из русского алфавита.

Реформа также изменила правило написания приставок на з/с (что породило отсутствовавшую ранее в русском языке приставку «бес») и окончания прилагательных и причастий в некоторых падежах. Кроме того, словоформы женского рода множественного числа онѣ, однѣ, однѣхъ, однѣмъ, однѣми заменялись на они, одни, одних, одним, одними, а словоформа родительного падежа единственного числа «ея» была заменена на «ее».

Поскольку внедрение реформы проводилось «революционными методами» и «большевистскими темпами», в большинстве типографских касс вскоре просто не осталось не только отмененных декретом букв, но и твердого знака, что заставило большинство изданий использовать там, где он был нужен как разделительный знак, апостроф.

Целью реформы было упростить правила русского языка, что должно было, по мнению ее творцов, облегчить распространение грамотности в народе и привести к экономии при письме и типографском наборе за счет исключения твердого знака на конце слов. Однако критики этого нововведения замечали, что и традиционные нормы русского языка отнюдь не были сложными для тех, кто действительно хотел научиться писать грамотно и обращали внимание в качестве примера на Францию, которая совершенно не стремилась избавиться в своем языке от «лишних» букв.

Надо сказать, что эта реформа вызвала отторжение у многих. Помимо того, что довольно болезненно воспринималась ломка традиционных норм русского языка и необходимость писать и печатать по новым правилам, на негативное восприятие реформы переносилось и резко критическое отношение к большевикам, ее проводивших.

Как писал И.А.Бунин, «…Никогда не приму большевистского правописания. Уж хотя бы по одному тому, что никогда человеческая рука не писала ничего подобного тому, что пишется теперь по этому правописанию». По мнению писателя, было совершенно невозможно согласиться с «заборной орфографией», которую «ни с того, ни с сего» объявил «невежда и хам», уже хотя бы потому, что по ней за время революции написано «все самое низкое, подлое, злое, лживое, что только есть на земле». «Да, три легкие буквы отменили, а три твердые дали. — Какие же твердые? — Скверные буквы: Гэ, Пэ, У», — отмечал в дневнике писатель М.М.Пришвин.

Буква твердый знак

Эти обстоятельства также заставляли и советскую власть вкладывать политический смысл в изменение правил русского правописания. При этом упор обычно делался на отмену твердого знака на конце слов. Так, Л.В.Успенский, описывая «борьбу с твердым знаком», писал: «В 1918 году буква-паразит испытала то, что испытали и ее хозяева-паразиты, бездельники и грабители всех мастей: ей была объявлена решительная война. Не думайте, что война эта была простой и легкой. Люди старого мира ухватились за ничего не означающую закорючку «ъ» как за свое знамя. (…) …Повсюду, где еще держалась белая армия, где цеплялись за власть генералы, фабриканты, банкиры и помещики, старый «ер» выступал как их верный союзник. Он наступал с Колчаком, отступал с Юденичем, бежал с Деникиным и, наконец, уже вместе с бароном Врангелем, убыл навсегда в невозвратное прошлое. Так несколько долгих лет буква эта играла роль «разделителя» не только внутри слова, но и на гигантских пространствах нашей страны она «разделяла» жизнь и смерть, свет и тьму, прошедшее и будущее…».

Возмущавшийся реформой И.А.Ильин утверждал, что советское нововведение «растерзало, изуродовало и снизило его письменное обличие». По мнению мыслителя, «революционное кривописание» посредством «варварского упрощения» погубило языковую работу целых поколений, напустив в русский язык «как можно больше бессмыслицы и недоразумений». «Новая «орфография» отменила букву «i», — приводил пример Иван Ильин. — И вот, различие между «мiром» (вселенной) и «миром» (покоем, тишиной, невойной) исчезло; за одно погибла и ижица, и православные люди стали принимать «миро-помазанiе» (что совершенно неосуществимо, ибо их не помазуют ни вселенной, ни покоем). Затем новая орфография отменила букву «Ѣ» и бессмыслица пронеслась по русскому языку и по русской литературе опустошающим смерчем. Неисчислимые омонимы стали в начертании неразличимы; и тот, кто раз это увидит и поймет, тот придет в ужас при виде этого потока безграмотности, вливающегося в русскую литературу и в русскую культуру…» Нежелания творцов реформы различать всех падежей, замечал Ильин, приводит к следующей несуразице: «»Я любил ее собаку!» Не означает ли это, что женщина была нравом своим вроде собаки, но я ее все-таки не мог разлюбить; какой трагический роман!.. Или это может быть означает, что я охотно играл с ея собаченкой?.. Но тогда надо писать ея, а не ее!». Поэтому, делал вывод И.Ильин, новая орфография «должна быть просто отменена в будущем и заменена тем правописанием, которое вынашивалось русским народом с эпохи Кирилла и Мефодия. И это будет не «реакцией», а восстановлением здоровья, смысла и художественности языка».

Критика реформы также звучала и с чисто эстетических позиций. «Язык наш запечатлевается в благолепных письменах: измышляют новое, на вид упрощенное, на деле же более затруднительное, — ибо менее отчетливое, как стертая монета, — правописание, которым нарушается преемственно сложившаяся соразмерность и законченность его начертательных форм, отражающая верным зеркалом его морфологическое строение, — писал поэт-символист В.И.Иванов. — Но чувство формы нам претит: разнообразие форм противно началу все изглаживающего равенства. А преемственностью может ли дорожить умонастроение, почитающее единственным мерилом действенной мощи — ненависть, первым условием творчества — разрыв?»

Не приняли реформы и некоторые видные церковные иерархи. Как писал архиепископ Аверкий (Таушев), «для верующих русских людей наша исконная русская орфография тесно связана с нашей святой верой и Церковью. Ведь те самые буквы: «ять», «i», «ъ», «фита» и «ижица», на которые с такой ненавистью обрушились большевики (…) достались нам, как тысячелетнее наследство наших великих просветителей, родоначальников общеславянской культуры — свв. равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия. Эти буквы не могут не быть дороги нам, ибо они нас связывают с нашим священным, богослужебным церковнославянским языком, со всей нашей св. Церковью, — Церковью, насажденной, вскормленной и вспоенной многовековой русской культурой». В связи с этим владыка делал вывод, что цель большевистской реформы — борьба с Церковью и разрыв со всеми историческими традициями православного русского народа.

В связи с этим признать реформу отказались правительства территорий, находившихся под контролем белых, а также русская эмиграция (последняя, в целом, примирилась с ней только после 1945 г.).

И хотя сегодня едва ли возможно говорить о возможности возвращения к дореволюционной орфографии, нельзя не признать, что упрощение правописания заметно обеднило русский язык. И хотя большинство современных лингвистов и филологов утверждают, что реформа 1918 г. привела к совершенствованию правил правописания, трудно не согласиться с Иваном Ильиным, считавшим, что «сложность» прежнего правописания была глубоко обоснована, т.к. выросла она естественно и полна предметного смысла. «Упрощать ее, — писал мыслитель, — можно только от духовной слепоты; это значит демагогически попирать и разрушать русский язык, это вековое культурное достояние России. Это наглядный пример того, когда «проще» и «легче» означает хуже, грубее, примитивнее, неразвитее, бессмысленнее: или попросту — слепое варварство. (…) Мычать коровой гораздо легче, чем писать стихи Пушкина или произносить речи Цицерона; не огласить ли нам российские стогна коровьим мычанием?»
Подготовил Андрей Иванов, доктор исторических наук

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

Точка зрения Елены Семёновой. Шабаш красных террористов 

Часто от людей, желающих примирить белых и красных можно услышать тезис, что нынешние коммунисты совсем не те, что были сто лет назад. Что они, конечно же, не за красный или большой террор выступают, а просто за сильное государство, за социальную справедливость и вообще за всё хорошее против всего плохого, и пора уже забыть, что творили их предшественники, и мириться, мириться, мириться…

5 сентября русские люди вспоминали страшную для нас дату. 100 лет декрету о Красном терроре. Следуя этому декрету, лишь в период с 1918 по 1919 год большевиками было уничтожен 1 766 118 человек. Менее чем за два года было расстреляно: 28 епископов, 1215 священников, 6 775 профессоров и учителей, 8 800 докторов наук, 54 650 офицеров, 260 000 солдат, 10 500 полицейских офицеров, 48 500 полицейских агентов, 12 950 помещиков, 355 250 представителей интеллигенции, 193 350 рабочих, 815 000 крестьян.

И если бы только расстреляно. Многие жертвы красного ИГИЛа были замучены самыми жестокими и изощрёнными пытками, от описания которых кровь стынет в жилах. Людей топили, жгли, рубили головы, сдирали кожу, выкалывали глаза… Приведём лишь одно свидетельство современника: «…Никакое воображение не способно представить себе картину этих истязаний. Людей раздевали догола, связывали кисти рук верёвкой и подвешивали к перекладинам с таким расчётом, чтобы ноги едва касались земли, а потом медленно и постепенно расстреливали из пулемётов, ружей или револьверов. Пулемётчик раздроблял сначала ноги для того, чтобы они не могли поддерживать туловища, затем наводил прицел на руки и в таком виде оставлял висеть свою жертву, истекающую кровью… Насладившись мучением страдальцев, он принимался снова расстреливать их в разных местах до тех пор, пока живой человек не превращался в кровавую массу и только после этого добивал её выстрелом в лоб. Тут же сидели и любовались казнями приглашённые «гости», которые пили вино, курили и играли на пианино или балалайках…

Часто практиковалось сдирание кожи с живых людей, для чего их бросали в кипяток, делали надрезы на шее и вокруг кисти рук, щипцами стаскивали кожу, а затем выбрасывали на мороз…»

5 сентября красная общественность российской столицы отпраздновала 100-летие Красного террора, проведя т.н. «Форум левых сил» — самое масштабное с 90-х годов коммунистическое мероприятие в формате рок-концерта. Вёл программу очень ко времени покинувший Донбасс товарищ Прилепин и Анастасия Удальцова. Выступали «Джанга» и руководители КПРФ, группа «Зверобой» и экс-кандидат в президенты Грудинин, группа «7б», ярый русофоб Максуд Шевченко и позорящий отца-священника депутат Шаргунов, который в отличие от «клубничного короля» куда лучше осведомлён о датах и событиях отечественной истории.

Итак, верные последователи бесноватых людоедов собрались в центре нашей столицы, чтобы весело отметить бессудное истребление миллионов русских людей. Тем самым собравшиеся прямо расписались в том, что они всецело приветствуют преступные деяния своих предшественников и принимают пролитые ими реки крови на свои безумные головы, расписались в том, что они вовсе не «другие», как пытаются нас уверить «миротворцы», но всё та же ненавидящая Россию и готовая в любой момент снова лить русскую кровь больгешевистская нежить.

Интересно представить, что бы было, если бы в центре Берлина последователи Гитлера провели «форум правых сил» в честь юбилея… скажем, лагеря Освенцим? Чтобы вообразить такое нужно иметь очень богатое и не очень здоровое воображение. А в нашем несчастном Отечестве аналогичный шабаш преемников красных террористов проходит с разрешения власти и при полном равнодушии общественности и Церкви.

Спустя 100 лет геноцида бездна остаётся открыта, тартар остаётся открыт. Его тяжёлое дыхание отравляет атмосферу, его пламя рвётся наружу, его порождения проводят свои форумы, вещают с экранов и калечат всё новые души. Молодёжь – вот, главный объект красной пропаганды! Молодёжь – вот, заявленная цель прошедшего шабаша, на котором умелые ловчие тартара старались заарканить души малых сих, не ведающих истории, её дат и смыслов!

Страна не может нормально жить и развиваться, гранича с тартаром и принимая в себя, подобно опаснейшим микробам его прытких служек. Ибо рано или поздно рискует быть в очередной раз сброшенной ими в разверзнутую бездну. Государство и общество, попустительствующие культу террористов, а то и соучаствующие оному движутся к этой бездне сами.

Нынешние адепты «красного ИГИЛа» называют себя ненавистным их отцам-основателям словом «патриоты». На что способны эти т.н. «патриоты» мы видели и видим. «Чего нельзя отнять у большевиков, это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей», — так в 1919 г. писал не какой-нибудь белогвардеец, а прозревший и ужаснувшийся автор «12» Александр Блок. Дополним Александра Александровича. Вытравлять быт. Уничтожать людей. И предавать. Абсолютно всё. Отечество – на произвол внешним врагам и внутренним сепаратистам. Веру, отрекаясь от неё вовсе или меняя по моде, как товарищ Максуд. Политические воззрения, перекрашиваясь из нацболов в либералы, из либералов в коммунисты и т.д., как товарищ Захар. И своих же друзей-товарищей.

Одна из важнейших задач русских патриотов, одно из непременных условий выживания и возрождения России – закрыть врата красного тартара, не допустить, чтобы трупный яд его отравлял русские души.

Наша земля стонет миллионами голосов наших мучеников, чьей кровью напитана она, стонет, взывая к нам, живущим, к нашей совести, стонет, запрещая пить мировую с чёртом, славить царя Ирода, лобызаться с Иудой, попирать прах всех истреблённых. Да дарует Господь всем нам, русским, слышать этот обращённый к нам зов и неуклонно следовать ему – прочь от бездны.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

ТЕРРОР КАК ПРИМЕР ДЛЯ ПОДРАЖАНИЯ: Публикуется в связи с установкой в Санкт-Петербурге в Государственном Эрмитаже памятной доски большевику Моисею Урицкому. 

Хорошо бы разнести эту цитату по нашей многострадальной стране.

Скандал с установкой памятной доски большевику Урицкому вышел за пределы России — 2 октября старейшие национальные организации России и Русского Зарубежья обратились с письмом к потомкам русских эмигрантов.

Послание содержит просьбу приостановить передачу любых исторических и культурных ценностей Государственному Эрмитажу и входящему в его состав Музею Гвардии. Это обращение появилось в ответ на действия директора Государственного Эрмитажа, открывшего памятную доску Моисею Урицкому.

Напомним, 25 сентября, в год 100-летия начала красного террора, руководство Государственного Эрмитажа установило в восточном крыле здания Главного Штаба в Санкт-Петербурге (сегодня это штаб Западного военного округа) памятную доску большевику Моисею Урицкому. На доске написано:

«30-го августа 1918 года на этом месте погиб от руки правых эсэров – врагов диктатуры пролетариата – Моисей Урицкий, борец и страж социалистической революции».
Новость об установке доски вызвала волну критических публикаций в СМИ.

Во время открытия мемориальной доски инициатор увековечения памяти Урицкого директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский заявил, что Урицкий был яркой и интересной исторической фигурой. Подобное высказывание многих удивило и возмутило. Чтобы понять, о чём идёт речь, давайте вспомним, чем же так «знаменита» эта историческая фигура.

Моисей Урицкий родился в благополучной еврейской купеческой семье. Получил традиционное религиозное иудейское образование, изучал Талмуд. Член РСДРП с 1898г. Окончил юридический факультет Киевского университета, но уже во время учебы примкнул к революционному движению. Был участником революционных событий 1905-1907 гг. в Петербурге и Красноярске. Неоднократно арестовывался и ссылался. Не раз его арестовывали и отправляли в ссылку. Какое-то время он прожил в эмиграции – в Дании и Германии. В годы Первой мировой войны призывал к поражению русской армии. После февральской революции 1917 года Урицкий вернулся в Россию и вступил в партию большевиков. Да не просто рядовым, а сразу членом её ЦК. В октябре того же года в составе Петроградского военно-революционного комитета он непосредственно участвовал в подготовке и осуществлении большевистского переворота. А уже в марте 1918 года Урицкий возглавил Петроградский ЧК, совмещая эту должность с работой в комиссариате внутренних дел Северной области. Именно он руководил высылкой в Пермь Великого князя Михаила Александровича Романова и лично провёл его допрос.

Урицкий буквально наслаждался истреблением людей, получая поистине сатанинское удовольствие от этой кровавой работы и человеческих мучений. «Секретарь датского посольства Петерс рассказывал, как ему хвастался Урицкий, что подписал в один день 23 смертных приговора», — пишет в своей книге «Красный террор в России» Сергей Мельгунов. На его счету – многие убийства и зверства. Даже революционные соратники называли Урицкого «воплощением большевистского террора». По отзыву Луначарского, Урицкий стал «железной рукой, которая реально держала горло контрреволюции в своих пальцах». Говоря по-человечески, именно он начал политику массового террора, направленного на физическое уничтожение не только сознательных противников советской власти, но и «социально чуждых элементов». Под последними понимались представители ведущего культурного слоя России: интеллигенция, чиновники, офицеры, священники, предприниматели и пр.

В итоге тысячи людей были замучены и убиты. Особенно досталось главному защитнику российской государственности ‒ офицерскому корпусу. На совести Урицкого не только сотни расстрелянных офицеров и членов их семей, но и несколько барж с арестованными офицерами, потопленными в Финском заливе. Петроградская ЧК обрела репутацию поистине дьявольского застенка, а имя ее главы Урицкого наводило ужас на жителей Петрограда.

30 августа 1918 года жизнь и карьера советского палача была прервана выстрелом русского патриота Леонида Каннегиссера. Кстати, Каннегисер тоже был евреем, но после убийства Урицкого он сказал такие слова:

«Я еврей. Я убил вампира-еврея, каплю за каплей пившего кровь русского народа. Я стремился показать русскому народу, что для нас Урицкий не еврей. Он — отщепенец. Я убил его в надежде восстановить доброе имя русских евреев».
Каннегисер был схвачен и расстрелян большевиками, а память Урицкого была увековечена в советском государстве в названии улиц и площадей русских городов.

Установка памятной доски ярому революционеру, большевистскому палачу и террористу вызвала неоднозначную реакцию в российском обществе, но больше всего она возмутила потомков русской эмиграции, членов таких авторитетных организаций, как Русский Обще-Воинский Союз и Российский Имперский Союз-Орден, которые в своём письме к зарубежным соотечественникам призвали их прекратить сотрудничество с Государственным Эрмитажем, и заявили, что

«пока на стене принадлежащего этому учреждению здания будет висеть доска увековечивающая память Урицкого – одного из палачей и мучителей Русского народа, пока в Эрмитаже в той или иной форме почитаются имена организаторов убийств русского офицерства, духовенства, дворянства, казачества, миллионов крестьян и других жертв большевицкого террора, подобные дары и передачи со стороны потомков русских эмигрантов будут противоречить моральным и этическим принципам, как кощунственные по отношению к памяти всех жертв большевизма».
В обращении говорится, что уже более четверти века наш народ медленно и мучительно преодолевает тяжкое наследие тоталитаризма, возвращается к Православной вере, восстанавливая страницы своей подлинной истории, имена национальных вождей и героев. В России преступления коммунистических партий юридически не осуждаются, а низкий уровень исторических знаний и инерция сознания большей части населения, которые достались стране от советской системы, не способствуют тому, чтобы этот жизненно важный для нашей страны процесс шёл быстрее. К сожалению, вопросами идеологии и исторического просвещения зачастую занимаются местные управленцы. Они преследуют совсем не государственные интересы и выражают только личные воззрения либо политические симпатии. «А это, в свою очередь, раз за разом приводит к вопиющим инцидентам, бередящим старые раны в российском обществе, разжигающим конфликты и вызывающим новые расколы», — написано в тексте.

По мнению старейших национальных организаций России, по логике Михаила Пиотровского получается, что всякая «яркая фигура» достойна того, чтобы современные люди помнили, поклонялись и восхищались ими. Только вот при этом не учитывается их роль в истории. Почему-то директор Эрмитажа не задумался, что несут в себе мемориалы и памятные доски Урицкому и подобным ему изуверам. И как можно чтить память, например, исламистских террористов, которые априори несут в себе зло, боль и разрушения? Это тоже самое, что на Рязанской земле воздвигать мемориал Батыю, а в московском Кремле восхвалять «ярких и интересных» Лжедмитрия и Наполеона Бонапарта.

То, что скандал с установкой доски красному палачу вышел за пределы Российской Федерации говорит о том, что местечковая инициатива директора Эрмитажа Пиотровского об установке памятной доски красному палачу Урицкому может повлечь серьёзные последствия для её инициатора, поскольку ведёт к началу серьёзной общественной дискуссии об исторических последствиях большевицкого переворота в России в 1917 году.

В прошлом году, когда исполнилось 100 лет октябрьской социалистической революции, в России был предпринят ряд существенных мер, чтобы такой дискуссии не было. Это было сделано в целях предотвращения раскола общества. В этой ситуации Пиотровский мог случайно нажать на спусковой крючок. Сложно сказать, чем он руководствовался, но точно не тем, чтобы оказаться в центре процесса с непредсказуемыми последствиями, который может вызвать такая дискуссия.

Причём в России происходят события, которые совсем не способствуют декларируемому властями примирению «красных» и «белых», ведь многочисленные попытки увековечить лидеров Белого движения наталкиваются либо на противодействие, либо на публичные решения органов власти о демонтаже памятных знаков. Тем более цинично и кощунственно то, что в здании, где теперь красуется доска Урицкому, расположена экспозиция «Музей Русской Гвардии». Она посвящена русским воинам, которые сражались, не жалея своих жизней за Веру, Царя и Отечество. А ведь многие из них стали жертвами большевицкого террора, развязанного карательным органам, в который входил Урицкий и его сотоварищи по партии.

Потакая установке памятных досок революционерам и террористам, попиравшим законы и основы государственного строя в России, органы власти ведут опасную игру по популяризации революционного движения. Это чревато самыми печальными последствиями для Российской Федерации в случае, если современная российская молодёжь возьмет себе Урицкого и прочих в качестве примера для подражания.

Почти половина российской молодежи не слышала о сталинских репрессиях 

Наиболее осведомленными в этом вопросе оказались лица в возрасте 45-59 лет
Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) опросил 1600 человек, чтобы выяснить насколько хорошо они осведомлены о политических репрессиях в СССР в период между 1927-м и 1953 годами.

В результате выяснилось, что большинство россиян (80%) знают о сталинских репрессиях. Причем осведомленных граждан стало на 7% больше по сравнению с прошлым годом. Между тем 19% россиян признались, что впервые слышат о преследованиях по политическим мотивам в сталинский период.

В частности, около половины (47%) респондентов в возрасте от 18 до 24 лет заявили, что ничего не знают о репрессиях. А наиболее осведомленными в этом вопросе оказались лица в возрасте 45–59 лет — 89% из них утвердительно ответили на вопрос, известно ли им о политических преследованиях в 20-50-х годах XX века.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Владимир Алексеевич Солоухин (14.06.1924–4.04.1997) 

« Книги его выходили в Советском Союзе достаточно большими тиражами, ими зачитывались, они пробудили к жизни целое движение защитников памятников старины и русских традиций. В них чувствовалась вечная Россия, которая была под покровом «советчины», но она продолжала жить. И кто-то должен был о ней напоминать, собирать ее камни для будущего. Солоухин принадлежал к таким людям, и этим он войдет не только в литературу». (Е. Романов. «В борьбе за Россию». 1999)

Когда Россию захватили
И на растленье обрекли,
Не все России изменили,
Не все в предатели пошли.

И забивались тюрьмы теми,
В ком были живы долг и честь.
Их поглощали мрак и темень,
Им ни числа, ни меры несть.

Стреляли гордых, добрых, честных,
Чтоб, захватив, упрочить власть.
В глухих подвалах повсеместно
Кровища русская лилась.

Все для захватчиков годилось —
Вранье газет, обман, подлог.
Когда бы раньше я родился,
И я б тогда погибнуть мог.

Когда, вселяя тень надежды,
Наперевес неся штыки,
В почти сияющих одеждах
Шли Белой Гвардии полки,

А пулеметы их косили,
И кровь хлестала, как вода,
Я мог погибнуть за Россию,
Но не было меня тогда.

Когда (ах, просто как и мудро),
И день и ночь, и ночь и день
Крестьян везли в тайгу и тундру
Из всех российских деревень,

От всех черемух, лип и кленов,
От речек, льющихся светло,
Чтобы пятнадцать миллионов
Крестьян российских полегло,

Когда, чтоб кость народу кинуть,
Назвали это «перегиб»,
Я – русский мальчик – мог погибнуть,
И лишь случайно не погиб.

Я тот, кто, как ни странно, вышел
Почти сухим из кутерьмы,
Кто уцелел, остался, выжил
Без лагерей и без тюрьмы.

Что ж, вспоминать ли нам под вечер,
В передзакатный этот час,
Как, души русские калеча,
Подонков делали из нас?

Иль противостоя железу,
И мраку противостоя,
Осознавать светло и трезво:
Приходит очередь моя.

Как волку, вырваться из круга,
Ни чувств, ни мыслей не тая.
Прости меня, моя подруга,
Настала очередь моя.

Я поднимаюсь, как на бруствер,
Но фоне трусов и хамья.
Не надо слез, не надо грусти —
Сегодня очередь моя!

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

Императоръ Николай II  2 ​марта​ 1917 года 

***
Идеей чуждой одержимый,
Неблагодарный, наглый, злой,
Ножъ въ ​сердце Матери Родимой,
Вонзилъ, и проклялъ Домъ Родной.

Она съ любовью такъ смотрѣла,
И состраданія ждала,
Кого кормила, пѣсни пѣла,
Кого растила, берегла.

Отъ боли корчась, еле слышно:
«Опомнись, Богъ съ тобой сынокъ.
За что?» — хрипитъ и еле дышитъ, —
«За что ты такъ со мной жестокъ?»

А онъ, смотрѣлъ, безъ ​состраданій​
И матерился и плевалъ.
Отъ мукъ и боли и терзаній,
Господь ​ея​ къ себѣ забралъ.

А онъ понесся за идеей,
Веселый, наглый, модно-злой,
Иуда подлый — адомъ вѣетъ,
Разрушилъ, предалъ Домъ Родной.

Опомнитесь сыны Россіи,
Великій грѣхъ, не ​замоленъ​,
​Взращенные​ подъ небомъ синимъ,
Подъ сѣнью Царственныхъ знаменъ.

Вернитесь, ползая въ колѣняхъ,
Молитву искренне творя,
И можетъ быть Господь въ знаменіяхъ,
Вамъ явитъ Батюшку Царя.

Сейчасъ у васъ одна стихія,
Передъ иконами стоять.
И можетъ быть проститъ Россія,
Сыновъ предавшихъ свою Мать.

17 ​марта​ 2018 годъ.
​Денисъ​ СЪ

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Травля писателей, композиторов, режиссеров в послевоенном СССР

Кто придумал «безродный космополитизм» и «компанейщину» и за что власти нападали на Эйзенштейна, Ахматову, Зощенко, Прокофьева и Шостаковича

Иосиф Виссарионович Сталин любил смотреть кино — отечественное и зару­бежное, старое и новое. Новое отечественное, помимо естественного зритель­ского интереса, составляло неустанный предмет его забот: вслед за Лениным он считал кино «важнейшим из искусств». В начале 1946 года его вниманию предложили еще одну кинематографическую новинку — с нетерпением ожи­дав­шуюся вторую серию фильма Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный». Первая серия к этому времени уже получила Сталинскую премию первой степени.

Фильм был не только государственным заказом особой важности. Диктатор свя­зывал с ним надежды, имевшие откровенно личную подоплеку. Еще в на­чале 1930-х годов он категорически отрицал свое предполагаемое сходство с ве­личайшим преобразователем России и венценосным реформатором Петром Великим. «Исторические параллели всегда рискованны. Данная параллель бес­смысленна», — настаивал диктатор. К началу же 1940-х Сталин уже откровенно намекал Эйзенштейну на «исторические параллели» между собственными деяни­ями и политикой Ивана Грозного. Фильм о самом жестоком российском тиране должен был объяснить советским людям смысл и цену приносимых ими жертв. В первой серии, казалось, режиссер вполне успешно начал выпол­нять поставленную перед ним задачу. Сценарий второй был также одобрен самим «верховным цензором». Ничто не предвещало катастрофы.

Тогдашний руководитель советского кинематографа Иван Большаков вернулся с просмотра второй серии с «опрокинутым лицом», как вспоминали очевидцы. Сталин проводил его фразой, которую можно считать эпиграфом к последу­ющим событиям, определившим послевоенную судьбу советской культуры на бли­­­жайшие семь лет — до самой смерти тирана: «У нас во время войны руки не доходили, а теперь мы возьмемся за всех вас как следует».

Что же, собственно, неожиданного и категорически неприемлемого мог уви­деть на кремлевском экране заказчик фильма, его основной «консультант» и самый внимательный читатель сценария? Партийные руководители совет­ского искусства много лет искренне полагали, что главное в кино — именно сценарий. Однако режиссура Сергея Эйзенштейна, игра его актеров, опера­тор­ская работа Эдуарда Тиссэ и Андрея Москвина, живописные решения Иосифа Шпинеля и музыка Сергея Прокофьева в контрапункте с четко опре­деленными смыслами слов выразили доступными им игровыми, изобрази­тельными и зву­ковыми средствами то, что в корне противоречило намерениям автора этого проекта, Сталина. Экстатическая пляска опричников, под ерни­ческие напевы и дикое гиканье взрывающая черно-белый экран кровавым всполохом красок, обдавала беспредельным ужасом. Источник вдохновения этих сцен трудно не узнать — им была сама реальность сталинского времени. «Загуляли по боя­рам топоры. / Говори да приговаривай, топорами прико­лачивай».

На это прямое обвинение Сталин и отреагировал, подобно своему экранному альтер эго, который произносил: «Через вас волю свою творю. Не учить — служить ваше дело холопье. Место свое знайте…» Нужно было снова прини­маться за «пристальное партийное руководство искусством» — за ту работу, которую на время прервала война. Новая война — теперь уже холодная — по­служила знаком для начала масштабной кампании по борьбе с идеологи­че­скими «отклонениями» в литературе, философии и искусстве. Десятилетней давности кампания, 1936 года, по борьбе с формализмом не искоренила идео­логической крамолы — кампанию эту требовалось возобновить.

К концу лета 1946 года, 14 августа, был окончательно отредактирован текст постановления оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Там, в частности, говорилось:

«В чем смысл ошибок редакций „Звезды“ и „Ле­нин­града“? Руководящие работники журналов… забыли то положение лени­низма, что наши жур­налы, являются ли они научными или художественными, не мо­гут быть аполитичными. Они забыли, что наши журналы являются мо­гучим средством советского государства в деле воспитания советских людей и в осо­бенности молодежи и поэтому должны руководствоваться тем, что составляет жизненную основу советского строя, — его политикой».

Это был первый залп по инакомыслящим. Менее чем через две недели второй целью стал театр, вернее театральная драматургия (то есть тоже литература): 26 августа вышло постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О репертуаре драмати­ческих театров и мерах по его улучшению». Еще через неделю, 4 сентября, в постановлении «О кинофильме „Большая жизнь“» обстрелу подвергся ки­нематограф. На страницах постановления среди «неудачных и ошибочных фильмов» была упомянута и вторая серия «Ивана Грозного»:

«Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма „Иван Грозный“ обнаружил невеже­ство в изображении исторических фактов, предста­вив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американ­ского ку-клукс-клана, а Ивана Гроз­ного, человека с сильной волей и харак­тером, — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».

Опыт кампании по борьбе с формализмом 1936 года подсказывал, что ни один из видов искусства не останется в стороне от событий. Творческие объедине­ния начали торопливо готовиться к публичному покаянию — эта процедура была тоже уже хорошо освоена в горниле идеологических «чисток» 1920-х, а затем 1930-х годов. В октябре 1946 года собирается Пленум оргкомитета Союза композиторов СССР, посвященный обсуждению постановлений по ли­тературе, театру и кино. Подобно гоголевской унтер-офицерской вдове, жела­тельно было высечь себя самостоятельно в надежде на снисхождение будущих мучителей.

Процесс борьбы за «подлинное советское искусство» и против формализма ширился, втягивая в себя другие сферы идеологии. На фоне обнадеживающей новости об отмене в СССР в 1947 году смертной казни (временной, как выяс­нилось вскоре, — она была восстановлена уже в 1950-м) советская пресса рас­ширяет список опальных имен деятелей культуры. Если в центре августовского постановления по литературе оказалась парадоксальная в своем сочетании пара Михаил Зощенко — Анна Ахматова, то в марте 1947 года к ним присоединили Бориса Пастернака. В газете «Культура и жизнь» была напечатана резко анти­пастернаковская статья поэта Алексея Суркова, который обвинял своего кол­легу «в прямой клевете на новую действительность».

Июнь 1947-го был ознаменован публичной дискуссией о новом учебнике исто­рии западной философии: его автором был начальник Управления пропаганды и агитации ЦК партии академик Георгий Александров. Впрочем, эта полемика происходила в несколько этапов. Она началась с критического выступления Сталина в декабре 1946-го и постепенно вбирала в себя новых и новых участ­ни­ков, обретая в высших политических сферах все более представительное кура­тор­ство. Когда к лету 1947 года на роль ее организатора был выдвинут секре­тарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов, стало ясно, что в воронку разрастаю­щейся идеологической кампании попадет и наука во всем объеме ее направ­лений.

Философская дискуссия 1947 года стала показательной сразу в нескольких отношениях: во-первых, под огонь критики попала работа, незадолго до того удостоенная Сталинской премии; во-вторых, настоящей причиной возникших «принципиальных разногласий» была отнюдь не философия, а жесточайшая партийная борьба: Александров, сменивший на своем посту в ЦК Жданова, при­надлежал к иной группировке в партийном руководстве. Схватка между этими группировками была в полном смысле слова смертельной: летом 1948 го­да Жданов, представлявший «ленинградский клан», умрет от болезни сердца. Его соратники позже будут привлечены к ответственности по так на­зываемому «ленинградскому делу», ради которого, по-видимому, и будет восстановлена вновь смертная казнь. Но наиболее очевидное сходство всех идеологических процессов 1946–1947 годов заключается в том, что их «дири­жером» стал именно Жданов, наделенный этой «почетной миссией» лично Сталиным, отчего постановления по вопросам искусства вошли в историю как «ждановские», а недолгий период этой его деятельности получил название «ждановщины».

После литературы, театра, кино и философии на очереди стояли другие виды искусства и другие области науки. Перечень инвектив, адресованный им, посте­пенно разрастался и становился более разнообразным, а официальный лексикон обвинения оттачивался. Так, уже в постановлении по театральному репертуару возник один существенный пункт, которому суждено было в бли­жайшие годы занять видное место в различных документах по вопросам искус­ства. Он гласил:

«ЦК ВКП(б) считает, что Комитет по делам искусств ведет неправиль­ную линию, внедряя в репертуар театров пьесы буржуазных зару­бежных драматургов. <…> Эти пьесы являются образцом низкопробной и пош­лой зарубежной драматургии, открыто проповедующей буржуазные взгляды и мораль. <…> Часть этих пьес была поставлена в драматиче­ских театрах. По­становка театрами пьес буржуазных зарубежных авто­ров явилась, по существу, предоставлением советской сцены для пропа­ганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попыткой отра­вить сознание советских людей мировоз­зрением, враждебным совет­скому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту. Широкое распространение подобных пьес Комитетом по делам искусств среди работников театров и постановка этих пьес на сцене явились наиболее грубой политической ошибкой Комитета по делам искусств».

Борьба с «безродным космополитизмом» была впереди, а авторы текстов поста­­новлений еще только подбирали нужные и наиболее точные слова, кото­рые могли бы стать девизом в разворачивающейся идеологической борьбе.

Завершающий пункт постановления о репертуаре — «отсутствие принципи­альной большевистской театральной критики». Именно здесь впервые сфор­мулированы обвинения в том, что в силу «приятельских отношений» с теат­раль­ными режиссерами и актерами критики отказываются принципиально оцени­вать новые постановки, и так «частные интересы» побеждают «общест­венные», а в ис­кусстве водворяется «компанейщина». Эти идеи и использо­ванные для их оформления понятия станут в ближайшие годы сильнейшим оружием пар­тийной пропаганды в атаке на разные области науки и искусства. Останется только провести прямую связь между «низкопоклонством перед Западом» и на­личием «компанейщины» и коллегиальной поддержки, чтобы обосновать на этом фундаменте основные постулаты следующих идеологиче­ских кампа­ний. И уже в следующем году в центре идеологической борьбы оказалась по­литика антисемитизма, набиравшая ход по непосредственной инициативе Сталина вплоть до самой его смерти, под лозунгами «борьбы с космополи­тизмом».

Антисемитизм, обозначенный как «борьба с космополитизмом», не был слу­чай­ным выбором властей. За этими политическими мерами просматри­валась четко проводимая уже с первой половины 1930-х линия на формиро­вание велико­державной идео­логии, принявшей к концу 1940-х откровенно нацио­на­листические и шовини­стические формы. Иногда они получали вполне анекдо­тическое воплощение. Так, в 1948 году одесский скрипач Михаил Гольд­штейн извещает музыкальное сообщество о сенсационной находке — рукописи 21-й симфонии никому дотоле не известного композитора Николая Овсянико-Куликовского, датированной 1809 годом. Известие было встречено музыкаль­ной общественностью с боль­шим воодушевлением, ведь до сих пор считалось, что симфонии в России этого времени не существовало. За обнародованием сочинения последовали издание, многочисленные исполнения и записи, анали­тические и исторические очерки. Началась работа над монографией о композиторе.

Советская наука о музыке в это время находилась в настойчивых поисках оснований для уравнивания исторической роли русской музыки и западных нацио­нальных школ. Сходные процессы происходили повсеместно: приоритет Рос­сии во всех без исключения областях культуры, науки и искусства стал едва ли не главной темой изысканий советских ученых-гуманитариев. Дока­зательству этого гордели­вого тезиса была посвящена монография «Глинка» Бори­са Асафь­ева — един­ственного советского музыковеда, удостоенного — как раз за эту книгу — звания академика. С позиций сегодняшнего дня исполь­зованные им демагогические способы присвоения «права первородства» музы­ке гениального русского ком­позитора не выдерживают критического анализа. Так называемая симфония Овсянико-Куликовского, сочиненная, как выясни­лось уже к концу 1950-х го­дов, самим Михаилом Гольдштейном, возможно в соавторстве с другими мис­тификаторами, была в некотором роде такой же попыткой трансформации истории отечественной музыки. Или успешным ро­зы­грышем, пришедшимся как нельзя кстати данному историческому момен­ту.

Этот и подобные случаи свидетельствовали о том, что в ходе эскалации про­цесса «ждановщины» дело дошло и до музыкального искусства. И действи­тельно, начало 1948 года было ознаменовано трехдневным совещанием деяте­лей совет­ской музыки в ЦК ВКП(б). В нем приняло участие более 70 ведущих со­вет­ских композиторов, музыковедов и музыкальных деятелей. Были в их чи­сле и не­сомненные, признанные мировым сообществом классики — Сергей Про­кофьев и Дмитрий Шостакович, почти ежегодно создававшие сочинения, удер­живающие за собой и сегодня статус шедевра. Однако поводом для обсу­ждения состояния современной советской музыкальной культуры стала опера Вано Му­радели «Великая дружба» — один из рядовых опусов советской «исто­ри­ческой оперы» на революционную тему, исправно пополнявших репертуар тогдашних оперных театров. Ее исполнение в Большом за несколько дней до того посетил в сопровождении своей свиты Сталин. «Отец народов» поки­нул театр в бешен­стве, как некогда, в 1936 году, — представление шостакови­чев­ской «Леди Мак­бет Мценского уезда». Правда, теперь для гнева у него были гораздо более личные основания: в опере шла речь о спутнике его боевой моло­дости Серго Орджоникидзе (погибшем при не вполне выяснен­ных обстоя­тель­ствах в 1937 году), о становлении советской власти на Кавказе, а стало быть, и о степени собственного участия Сталина в этой «славной» эпопее.

Сохранившиеся варианты проекта постановления, подготовленного в кратчай­шие сроки аппаратчиками ЦК по этому поводу, фиксируют любопытную си­ту­ацию: речь в тексте идет почти исключительно о несообразностях сюжета, ис­торических несоответствиях в трактовке событий, недостаточном раскрытии в них роли партии, о том, «что ведущей революционной силой является не рус­ский народ, а горцы (лезгины, осетины)». В заключение довольно пространного послания доходит дело и до музыки, которая упоминается всего в одной фразе:

«Следует отметить также, что если музыка, характеризующая комис­сара и гор­цев, широко использует национальные мелодии и в целом удачна, то музы­кальная характеристика русских лишена национального колорита, бледна, часто в ней звучат чуждые ей восточные интонации».

Как видим, музыкальная часть вызывает нарекания именно в той же части, что и сюжетная, и оценка эстетических недочетов целиком подчинена здесь идеологии.

Доработка документа привела к тому, что постановление «Об опере „Великая дружба“» начинается в окончательном виде именно с характеристики музыки, и ей же оно номинально посвящено. Обвинительная часть в этой заключитель­ной редакции официального приговора базируется как раз на характеристике музыкальной стороны оперы, тогда как либретто посвящены на этот раз лишь два предложения. Здесь показательным образом появляются ранее не фигури­ровавшие в тексте «положительные» грузины и «отрицательные» ингуши и че­ченцы (смысл этой поправки в конце 1940-х годов, когда эти народы подверг­лись широкомасштабным репрессиям, абсолютно прозрачен). Постановку «Ве­ликой дружбы» в это самое время, согласно проекту записки, готовили «около 20 оперных театров страны», кроме того, она уже шла на сцене Боль­шого теат­ра, однако ответственность за ее провал была возложена целиком на компози­тора, который встал на «ложный и губительный формалистический путь». Борьба с «формализмом» (одно из самых страшных обвинений в кампа­нии 1936 года, начавшейся с гонений на Шостаковича) вышла на сле­дующий виток.

Музыка недавнего лауреата Сталинской премии Мурадели, по правде говоря, имела «вид непорочный и невинный»: она полностью соответствовала всем тем требованиям, которые предъявлялись советской опере чиновниками от ис­кус­ства.

Музыка недавнего лауреата Сталинской премии Мурадели, по правде говоря, имела «вид непорочный и невинный»: она полностью соответствовала всем тем требованиям, которые предъявлялись советской опере чиновниками от ис­кус­ства. Мелодичная, немудреная в своих формах и работе с ними, с опо­рой на жан­ры и фольклорное псевдоцитирование, трафаретная в своих интона­ци­онных и ритмических формулах, она никак не заслуживала тех характери­стик, которые были ей выданы разъяренными обвинителями. В постановле­нии же о ней говорилось:

«Основные недостатки оперы коренятся прежде всего в музыке оперы. Музыка оперы невыразительна, бедна. В ней нет ни одной запоминаю­щейся мелодии или арии. Она сумбурна и дисгармонична, построе­на на сплошных диссонансах, на режущих слух звукосочетаниях. Отдель­ные строки и сцены, претендующие на мелодичность, внезапно пре­ры­ваются нестройным шумом, совершенно чуждым для нормального человеческого слуха и действующим на слушателей угнетающе».

Однако именно на этой абсурдной подмене действительных и воображаемых недостатков музыки построены основные выводы февральского постановле­ния. По своему смыслу они, безусловно, «досказывают» те обвинения, которые прозвучали в 1936 году в адрес Шостаковича и его второй оперы. Но теперь список претензий был уже четко сформулирован — равно как и список имен композиторов, заслуживаю­щих порицания. Этот последний оказался особенно примечателен: званием «формалистов» были заклеймлены действительно лучшие композиторы стра­ны — Дмитрий Шостакович, Сергей Прокофьев, Арам Хачатурян, Виссарион Шебалин, Гавриил Попов и Николай Мясковский (то, что список возглавил Вано Мурадели, выглядит всего лишь историческим анекдотом).

Плодами этого постановления не преминули воспользоваться сомнительные выдвиженцы на ниве музыкального искусства, полуграмотные в своем ремесле и не обладающие необходимым профессиональным кругозором. Их девизом стал приоритет «песенного жанра» с его опорой на поддающийся цензурному надзору текст перед сложными по своей конструкции и языку академическими жанрами. Первый Всесоюзный съезд советских композиторов в апреле 1948 го­да и завершился победой так называемых песенников.

Но выполнить высочай­ший наказ Сталина по созданию «советской класси­ческой оперы», а также советской классической симфонии новые фавориты власти были категори­чески неспособны, хотя подобные попытки неустанно предприни­мались, — не хватало умений, да и талантов. В результате запрет Главреперткома на исполнение произведений упомянутых в постановлении опальных авторов продержался чуть больше года и в марте 1949-го был отменен самим Сталиным.

Однако постановление сделало свое дело. Композиторы поневоле сменили стилистические и жанровые приоритеты: вместо симфонии — оратория, вме­сто квартета — песня. Сочинявшееся в опальных жанрах зачастую почивало в «твор­ческих портфелях», дабы не подвергать риску автора. Так, например, поступил Шостакович со своими Четвертым и Пятым квартетами, Празднич­ной увертюрой и Первым скрипичным концертом.

С оперой после «показательной порки» Мурадели иметь дело приходилось тоже с осторожностью. Шостакович фактически так и не вернулся в музы­кальный театр, сделав в 1960-х годах лишь редакцию своей опальной «Леди Макбет Мценского уезда»; неуемный Прокофьев, завершив в 1948-м свой последний опус в этом жанре — «Повесть о настоящем человеке», на сцене его так и не уви­дел: не пустили. Внутренний идеологический цензор каждого из твор­цов заговорил намного явственнее и требовательнее, чем раньше. Ком­позитор Гавриил Попов — один из самых многообещающих талантов своего поколе­ния — ноябрьской ночью 1951 года оставил запись в дневнике, сумми­рующую весь лексикон и понятийный аппарат «погромных» рецензий и кри­тических выступлений того времени:

«Квартет закончил… Завтра отрежут мне голову (на секретариате с бюро Камерно-симфонической секции) за этот самый Квартет… Найдут: „поли­­тонализм“, „чрезмерную напряженность“ и „пере­услож­ненность музыкально-психологических образов“, „чрезмерную мас­штабность“, „непреодолимые исполнительские трудности“, „изыс­канность“, „мирискусственничество“, „западничество“, „эстет­ство“, „нехватку (отсут­ствие) народности“, „гармоническую изощрен­ность“, „формализм“, „черты декадентства“, „недоступность для вос­приятия массовым слушателем“ (сле­довательно, антинародность)…»

Парадокс же заключался в том, что коллеги из секретариата и бюро Союза компо­зиторов на следующий день обнаружили в этом квартете как раз «народ­ность» и «реализм», а также «доступность для восприятия массовым слуша­те­лем». Но ситуации это не отменяло: в отсутствие настоящих профессиональ­ных кри­териев и само произведение, и его автор могли легко быть причислены к тому или иному лагерю, в зависимости от расстановки сил. Они неизбежно станови­лись заложниками внутрицеховых интриг, борьбы за сферы влияния, причуд­ливые коллизии которых в любой момент могли получить оформление в соответствующей директиве.

Маховик идеологической кампании продолжал раскручиваться. Обвинения и фор­мулировки, звучавшие со страниц газет, становились все абсурднее и чудовищнее. Начало 1949 года ознаменовалось появлением в газете «Правда» редакционной статьи «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», которая и положила начало целенаправленной борьбе с «безродным космополитизмом». Сам термин «безродный космополит» прозвучал уже в речи Жданова на совещании деятелей советской музыки в январе 1948 года. Но подробное разъяснение и отчетливую антисемитскую окраску он получил в статье о театральной критике.

Поименно перечисленные критики, уличенные со страниц центральной прессы в попытке «создать некое литературное под­полье», были обвинены в «гнусном поклепе на русского советского человека». «Безродный космополитизм» оказы­вался на поверку всего лишь эвфемизмом «сионистского заговора». Статья о критиках появилась в разгар антиеврейских репрессий: за несколько месяцев до ее появления состоялся разгон «Еврейского антифашистского комитета», члены которого были арестованы; в течение 1949 года по всей стране закры­вались музеи еврейской культуры, газеты и журналы на идиш, в декабре — последний в стране еврейский театр.

В статье о театральной критике, в частности, говорилось:

«Критик — это первый пропагандист того нового, важного, положи­тельного, что создается в литературе и искусстве. <…> К сожалению, критика, и особенно театральная критика, — это наиболее отстающий участок в нашей литературе. Мало того. Именно в театральной критике до последнего времени сохранились гнезда буржуазного эстетства, прикрывающие антипатриотическое, космополити­ческое, гнилое отно­ше­ние к советскому искусству. <…> Эти критики утратили свою ответ­ствен­ность перед народом; являются носителями глубоко отврати­тель­ного для советского человека, враждебного ему безродного космополи­тизма; они мешают развитию советской литературы, тормозят ее дви­же­ние вперед. Им чуждо чувство национальной советской гордости. <…>Такого рода критики пытаются дискредитировать передовые явления нашей литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патри­о­тические, политически целеустремленные произведения под пред­ло­гом их якобы художественного несовершенства».

Идеологические кампании конца 1940-х — начала 1950-х годов затронули все сферы советской жизни. В науке табуировались целые направления, истреб­лялись научные школы, в искусстве — запрету подвергались художественные стили и темы. Лишались работы, свободы, а порой и самой жизни выдающиеся творческие личности, профессионалы своего дела. Не выдерживали страшного давления времени даже те, кому, казалось, повезло избежать наказания. Среди них был и Сергей Эйзенштейн, скоропостижно скончавшийся во время пере­делки запрещенной второй серии «Ивана Грозного». Потери, понесенные рус­ской культурой в эти годы, не поддаются учету.

Конец этой показательной истории был положен в одночасье смертью вождя, но ее отголоски долго еще раздавались на просторах советской культуры. За­служила она и своего «памятника» — им стала кантата Шостаковича «Анти­формалистический раек», явившаяся из небытия в 1989 году как тайное, не­подцензурное сочинение, несколько десятков лет дожидавшееся своего испол­не­ния в архивах композитора. Эта сатира на совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б) 1948 года запечатлела абсурдный образ одного из самых страш­ных периодов советской истории. И однако до самого ее конца постулаты принятых идеологических постановлений сохраняли свою легитимность, сим­во­лизируя незыблемость партийного руководства наукой и искусством.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

О РЕФОРМАХ РУССКОГО ЯЗЫКА

Следует заметить, что язык — это безценное достояние народа. Язык народа — это ни что иное, как коллективный мозг народа. Язык — это совершенно уникальный инструмент мышления и познания мира, ведь каждая мысль представляет собой некую языковую конструкцию. Не бывает мыслей без языка. Чем примитивнее язык человека, тем примитивнее мышление и поведение этого человека. И наоборот, чем сложнее, разнообразнее, вариативнее, тоньше и богаче язык, тем разнообразнее и богаче мышление и поведение человека. Если Вы хотите оглупить человека, то надо просто оглупить его язык.

Когда у «реформаторов” спрашивают: «Зачем Вы хотите проводить реформу русского языка?”, то они отвечают: «Для того, чтобы упростить русский язык”.

А мы не хотим упрощения русского языка! Упрощение — это всегда деградация. Развитие — это всегда преумножение.

После захвата власти в 1917 г. одной из первых реформ была реформа русского языка якобы с целью «упрощения”, а на деле — с целью извращения и оглупления русского языка.

В результате этих реформ в русском языке и введения нового «кривописания” было сделано следующее:

Во-первых, вместо азбуки появился алфавит. Современные русские уже не понимают разницы между алфавитом и азбукой. А эта разница огромна. В алфавите буквы — это просто безсмысленные значки, ничего сами по себе не означающие. В азбуке буквы — это божественные сущности, представляющие собой атомарные единицы смысла: Аз (я), буки (буквы, Боги), веди (ведать), глаголь (говорить), добро, есть, жизнь и т. д.

Во-вторых, были уничтожены некоторые буквы. До коммунистической «реформы” в русском языке было 36 букв. Сегодня 33 буквы. А в древней кириллице было вообще 43 буквы. Причём в древности было 19 гласных букв, а сегодня их всего 5. А лишних букв в языке не бывает. Заметим, что гласные буквы — это основа энергетики языка. Чем больше в языке народа гласных, тем свободнее и жизнеспособнее народ. Чем меньше гласных, тем народ более порабощён. Обрезание языка — это обрезание культуры мышления. После обрезания букв потерялась точность смысла и образность языка. Например, после уничтожения букв «ять(Ъ)” и i были утрачены различия в словах:

«Ъсть” (кушать) — «есть” (быть);
«Ъли” (кушали) — «ели” (деревья);
«лЪчу” (летаю) — «лечу” (вылечиваю);
«вЪдение” (знание) — «ведение” (провожание);
«нЪкогда” (когда-то) — «некогда” (нет времени);
«прЪние” (гниение) — «прение” (спор);
«вЪсти” (новости) — «вести” (провожать);
«мiр” (вселенная) — «мир” (отсутствие войны) и т. д.

Заметим заодно, что Л. Н. Толстой не писал романа «Война и мир”. Его роман имел другой смысл и назывался совсем по другому: «Война и мiр”.

Основной задачей буквы «Ъ” (ять) было сохранение на письме различения слов с разным смыслом, но с одинаковой фонетикой. Читалась буква «Ъ” как «ие”. Кстати, эта буква была выкинута и заменена и в украинском языке — на букву «i”.

В-третьих, были искажены склонения. Например, Николай Васильевич Гоголь написал своё произведение под названием «Мёртвыя души”, но никак не «Мёртвые души”.

В-четвёртых, была извращена фонетизация, например, «разсказ” поменяли на «рассказ”, «разсыпаться” на «рассыпаться”, «возжи” на «вожжи” и т. д.

Как следствие, было введено прославление беса, например, «бесславный” (бес славный), «бесполезный” (бес полезный), «бескультурный” (бес культурный), «бессердечный” (бес сердечный), «бесчеловечный” (бес человечный), «бессовестный” (бес совестный), «беспорядочный” (бес порядочный), «бесценный” (бес ценный), «беспринципный” (бес принципный), «бессмысленный” (бес смысленный), «бессодержательный” (бес содержательный), «беспокойный” (бес покойный) и т. д.

На самом деле в русском языке нет приставки «бес”, а есть приставка «без” (отсутствие чего-то). В словаре В. И. Даля, изданном до 1917 г., вы таких слов как «бесполезный” или «беспорядочный” не найдёте.

В-пятых, начались выбрасывания и гонения на слова.

Урезание слов в русском языке приняло чудовищные масштабы. После тех реформ русский язык утерял многие тысячи слов. Об этом хорошо пишет Солженицын и одной из безусловных заслуг Солженицына является издание им в 1995 г. книги «Русский словарь языкового расширения”. Данный словарь содержит многие тысячи замечательных русских слов, выкинутых оккупантами из русского языка.

В-шестых, после реформ были запрещены человеческие уважительные формы обращения людей друг к другу. На Руси до 1917 г. форм обращения людей друг к другу было великое множество: сударь, сударыня, господин, госпожа, милостивый государь, барышня, ваша светлость, ваше сиятельство, ваша честь, ваше высочество, ваше величество и множество других уважительных и красивых форм обращения.

О РЕФОРМАХ РУССКОГО ЯЗЫКА История

© Выложено на сайте патриотических новостей РУССКАЯ ИМПЕРИЯ https://RusImperia.Org для всеобщего пользования. Мы-Русские! С нами Бог! Россия, 2018

Вместо всех этих форм ввели одну единственное (иностранное) слово «товарищ”. Сегодня слово «товарищ” не в моде, но как обращаться друг к другу никто не знает. Сегодня на Руси ко всем женщинам любого возраста обращаются с помощью слова «девушка”, а к особям мужского пола с помощь слова «мужчина”. Вот до какого мракобесия дожили русские люди в результате реформ русского языка! Во всех европейских языках сохранены формы уважительного обращения людей друг к другу. Только в русском это уничтожено.

В-седьмых, была произведена подмена смысла слов. Формы инверсии иногда поражают воображение. Примеров можно привести великое множество. Сегодняшний толковый словарь русского языка Ожегова можно смело называть безтолковым словарём, так как в нём огромное количество абсолютно ложных толкований слов. Что касается политических и философских словарей советского периода, то их переписывали при каждой смене правящей верхушки. При этом смысл и оценка слов и понятий (а тем более политических деятелей) легко менялась на прямо противоположные.

В-восьмых, и это самое главное, уничтожили много миллионов человек — носителей русского языка, причём уничтожались именно представители всего культурного слоя русского народа: учёные, преподаватели, писатели, поэты, литераторы, дворяне, предприниматели, купцы, юристы, офицеры, представители культуры и искусства, государственные деятели и т. д. На место представителей русской культуры сели представители низов, так называемый пролетариат.

Качество культуры русской речи и письма после реформ упала до примитивного и позорного уровня. 11 февраля 1921 г. Ленин подписал «Положение о народном комиссариате по просвещению”, закрепляющее за ним исключительные права на воспитание, образование интеллект и творчество всех рождённых в стране советов и вообще на всё искусство науку и культуру государства. В 1921 г. Наркомпрос закрыл все историко-филологические факультеты в университетах как «устарелые и безполезные для диктатуры пролетариата”. Опубликовано

Великий человек оставляет себя в нации, и его сущность может жить в нации многие тысячи лет, реально делая душу человека безсмертной на земле. Гениально сказал Пушкин: «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит”. Пушкин физически давно умер, а душа его жива в нации и поныне. Откройте томик Пушкина. Вы можете сейчас, спустя многие годы после его физической смерти, ощутить его великую душу, почувствовать его мироощущение, его переживания, восхититься его мыслями, его восторгами, его эмоциями. Душа Пушкина жива и будет жить до тех пор, пока будет жива русская нация. Именно русская нация и никакая другая. Пушкин, естественно, вошел в общемировую культуру, но, конечно, в искаженном виде. Настоящая поэзия непереводима на другой язык один к одному. Самый талантливый перевод идет с потерями.

Гегель утверждал, что его философию безполезно изучать на любом другом языке, кроме немецкого.

Русский язык — это наше огромное богатство. Русский язык даже в сегодняшнем упрощенном и деградационном виде — очень мощный язык. Если русский язык сравнить с английским, то английский на порядок более примитивный и упрощенный язык. Если вы откроете англо-русский словарь, то для множества английских слов одному английскому слову ставится в соответствие десяток русских слов. То есть десятку различных оттенков смысла русских слов соответствует одно огрубленное английское слово. Таких английских слов, как «get”, которому соответствует сотня русских слов, в русском языке, слава Богу, нет вообще

Но дело даже не только в словах. Сама американская речь носит более механический и примитивный характер. Характер обмена речевыми шаблонами. Например, при приветствии, американец скажет: «Hi! How are you?” (Привет. Как дела?). И каждый всегда должен, как робот, отвечать одно и то же: «Fine. How are you?” (Прекрасно. Как у тебя?) Если вы ответите не «fine”, а как-то по-другому, то это будет считаться не по-американски.

У русских представить такие жёсткие речевые схемы невозможно. На вопрос: «Как дела?” — Вы услышите сотню разных ответов: «Отлично, нормально, ничего, более-менее, как сажа бела, лучше всех, как в сказке, терпимо, классно, великолепно, хуже всех, дела в Кремле — у нас делишки и т. д.”. Кто, что придумает. Огромная вариативность речи, а следовательно, и вариативность мышления.

О РЕФОРМАХ РУССКОГО ЯЗЫКА История

© Выложено на сайте патриотических новостей РУССКАЯ ИМПЕРИЯ https://RusImperia.Org для всеобщего пользования. Мы-Русские! С нами Бог! Россия, 2018

В современном английском языке пропали даже такие фундаментальные языковые инструменты, как различия в формах дистанции и близости в общении. В русском есть длинная дистанция общения между людьми — ВЫ и есть короткая дистанция (близость, доверительность, дружелюбность) общения — ТЫ. В русском можно выбирать дистанцию общения. В современном английском это невозможно, осталось только ВЫ. А раньше было и ТЫ. Это колоссальная потеря в эмоциональности и различении в общении.

В русском языке вы уже из самого слова можете понимать, что, например, у дуба и клёна мужская душа, а у берёзы и ели — душа женская. В английском языке эти знания отсутствуют, так как в английском языке нет родов для «неодушевленных” лиц… То есть английский — язык более коммунистичный, чем русский, хотя, конечно, неизмеримо более богатый, чем эсперанто.

Чем примитивнее язык, тем примитивнее мышление человека, тем примитивнее становится сам человек и тем легче таким управлять.

В 1921 г. Ленин заявил: «Ликвидировать безграмотность следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи читать наши декреты, приказы, воззвания. Цель — вполне практическая. Только и всего”.

Давно ведётся яростная атака на букву «Ё”. Букву «Ё” подготовили к уничтожению. На компьютерах её уже вытеснили из буквенного ряда и разместили в самом левом углу, сбоку от цифр. Значимость буквы «Ё” чрезвычайно велика. Эта буква имеет огромную энергетику и единственная из всех гласных всегда стоит под ударением.

Без буквы «Ё” невозможно различать смысл слов. Например, Осел (например, снег) – осёл (животное); Мел (вещество) – мёл (подметал); Слез (спустился) – слёз (камень) и т. д.

Сегодня рекомендуют не пользоваться буквой «Ё”. Но Вы попробуёте прочитать слова без буквы «Ё” так как они написаны. Как это безобразно и безсмысленно звучит. Прочитайте «Ёлка” и «Елка”. «Берёза” и «береза”. «Мёд” и «мед”. «Плёнка” и «пленка”. «Ещё” и «еще”. «Тёша” и «теща”. Какой бред. Почему мы должны говорить «ребенок”. Что это такое ребенок? Нет никакого ребенка. Есть ребёнок. Только так можно говорить по-русски.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

СТАЛИНСКИЕ РЕПРЕССИИ ОБЩАЯ ТРАГЕДИЯ НАРОДОВ. 

Если финны были первыми по хронологическому порядку, то печальное «лидерство» по количеству репрессированных бесспорно принадлежало полякам. К «панской Польше» (по-другому эту страну советская пресса и не называла) Сталин, Ворошилов и компания испытывали особо горячие чувства. Звонкая оплеуха, которую новорожденная польская армия отвесила им в 1920 г. на подступах к Варшаве, и позор бегства Красной Армии за сотни километров к востоку от Вислы, не могли быть забыты.

Поляки были виноваты всегда и во всем. Польская компартия была объявлена логовом шпионов и диверсантов, проникших в Коминтерн в целях разложения его изнутри. То, что руководство ПКП, находившееся в Москве, было полностью уничтожено в 37-78 г.г., вполне соответствовало общей коминтерновской традиции, но вот факт официального роспуска (!!!) «вредительской» польской компартии был явлением совершенно незаурядным. Польская соцпартия (ППС) была объявлена «социал-фашистской» прислужницей диктатора Пилсудского, помогающей ему в подавлении рабочего движения в Польше и засылающей шпионов в Советскую Россию.

Наконец, в 1937 г. НКВД обнаружило в СССР змеиное гнездо шпионско-диверсионной организации под названием «Польская организация войскова» (ПОВ). Страшно сказать, но ПОВ была создана еще в 1914 году (!!!), по инициативе и под личным руководством Пилсудского в целях организации диверсий в тылу русской армии во время Первой мировой войны. Другими словами, мифическая ПОВ была объявлена даже не антисоветской, а антироссийской организацией, в вину которой вменялось то, что сами «старые большевики-ленинцы» считали своей большой заслугой — разложение русской армии во время «империалистической войны». Рядовые граждане Польши, в начале 20-х годов бежавшие в силу разных причин из Польши в Советский Союз, автоматически переходили в разряд засланных в СССР шпионов. Такое же отношение было и к проживающим в СССР полякам, имеющим родственников в Польше…

В конце концов, чаша терпения руководства ВКП(б)/НКВД переполнилась, и летом 1937 г. началась печально-знаменитая «польская операция». В приказе наркома внутренних дел Ежова № 00485 длинный перечень подлежащих аресту поляков («…политэмигранты и политобменные из Польши… бывшие члены ППС и других польских политических партий… все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии…») заканчивался совершенно уже безразмерной категорией «наиболее активный местный антисоветский и националистический элемент польских районов».

Решение об аресте и зачислении арестованного в одну из двух «категорий» (первая — расстрел, вторая — тюремное заключение на срок от 5 до 10 лет) принимала даже не «тройка», а «двойка» в составе начальника областного или республиканского НКВД и соответствующего прокурора. Затем списки обреченных утверждались на «двойке» в Москве, т.е. после рассмотрения в центральном аппарате НКВД отправлялись на подпись Ежову и Вышинскому. Всего по приказу № 00485 было арестовано 143.810 человек. В ряде случаев списки составляли по телефонной книге, из которой выписывали «польско-звучащие» фамилии. В итоге было осуждено 139.835 человек, в том числе приговорено к расстрелу — 111.091 человек. Сто одиннадцать тысяч расстрелянных. Сто одиннадцать тысяч. Каждый шестой проживавший в СССР поляк.

«Польская операция» 1937 года стала кульминацией, но отнюдь не завершением репрессий. Для Польши и поляков все еще только начиналось. В ночь с 23 на 24 августа 1939 г. в Москве министр иностранных дел Германии Риббентроп и глава правительства СССР Молотов (сам товарищ Сталин, как один из рядовых депутатов Верховного Совета, не мог подписывать межгосударственные соглашения) подписали Секретный дополнительный протокол о «разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе». В нем, в частности, было сказано следующее:

«…2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства, и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития. Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия…»
От «бывшей Польши» кое-что осталось. В частности — остались находящиеся на территории СССР в лагерях для военнопленных солдаты и офицеры польской армии. Согласно приказам командования Красной Армии (несомненно, санкционированным на самом высшем уровне) «пленными» необъявленной войны считались все военнослужащие польской армии, независимо от того, оказывали ли они сопротивление Красной Армии и имели ли при себе оружие. В результате в лагерях оказались и мобилизованные, но еще не вооруженные резервисты (а таких было особенно много в тыловых восточных районах Польши), и отставные офицеры, и даже инвалиды прошлых войн без рук и без ног (это не преувеличение!).

После ликвидации «бывшего польского государства» юридический статус этих людей стал совершенно необъяснимым. Они не могли более считаться «военнопленными» (Гаагская конвенция «О законах и обычаях сухопутной войны» от 18 октября 1907 г. предусматривала взаимное и полное освобождение пленных после окончания боевых действий), а отправить их лет на 10 в ГУЛАГ при соблюдении хотя бы минимальных норм «социалистической законности» было невозможно — помещенные в лагеря иностранные граждане не успели еще совершить на территории СССР никаких преступлений.

Сложная политико-правовая коллизия была разрешена предельно просто. В соответствии с известным (авторство афоризма часто приписывают самому Сталину) правилом: «Есть человек — есть проблема…» Рядовых солдат и унтер-офицеров, уроженцев Восточной Польши, аннексированной Сталиным и переименованной в «западную Белоруссию» и «западную Украину», отпустили по домам. Порядка 43 тыс. уроженцев западной и центральной Польши передали Германии. Офицеров польской армии (в их числе не более 40% составляли кадровые военные, а остальные были призванными по мобилизации учителями, врачами, инженерами), полицейских, пограничников, жандармов, военных и государственных чиновников общим числом 15 тыс. человек передали в распоряжение НКВД для «оперативно-чекистской работы».

Работа продолжалась почти пять месяцев. За это время «пленных» рассортировали: в Осташковском лагере (Калининская, ныне — Тверская область) сосредоточили порядка 6 тыс. полицейских и чиновников, офицеров распределили примерно в равных количествах в Старобельском (неподалеку от Харькова) и Козельском лагере (последний был создан на территории знаменитой в русском православии Оптиной пустыни). 27 октября 1939 г. Л.Берия утвердил план «агентурно-оперативных мероприятий» в соответствии с которым среди «пленных» выявляли «контрреволюционный элемент», собирали информацию о вооруженных силах «бывшей Польши», вербовали агентуру. К февралю 1940 г. все, что можно, было уже сделано, и «пленные» поляки с точки зрения руководства НКВД окончательно превратились в ненужный, отработанный шлак.

В начале марта Берия подал на имя Сталина докладную записку, в которой предложил расстрелять 14.700 военнопленных польских офицеров и полицейских, так как «все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти… преисполнены ненависти к советскому строю… пытаются продолжать контрреволюционную работу, ведут антисоветскую агитацию… каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти…»

Предложение Берия нашло полное понимание и превратилось в директивный документ, оформленный постановлением Политбюро ЦК ВКП(б). Тем же Постановлением Политбюро предписывалось расстрелять «находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11.000 человек членов различных контрреволюционных, шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков». Национальность обреченных в явном виде не указывалась, но сама цифра (11.000 чел.) явно совпадает с тем фрагментом докладной записки Берия, где было сказано, что в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии содержится 18.632 арестанта, из которых 10.685 составляют поляки.

Первыми расстреляли (в подвале Смоленского обл. Управления НКВД) содержавшихся в лагерях священнослужителей. Затем в течение апреля — начала мая 1940 г. «пленных» группами по 100-250 человек вывезли железнодорожным транспортом из лагерей к месту казни. Узники Осташковского лагеря были расстреляны в помещении внутренней тюрьмы НКВД г. Калинина (Твери) и захоронены в районе села Медное; узники Старобельского лагеря расстреляны во внутренней тюрьме Харьковского областного Управления НКВД и захоронены в районе поселка Пятихатки; заключенных Козельского лагеря расстреляли и захоронили в лесу в районе Козьи Горы (в нескольких километрах от шоссе Смоленск- Орша).

Первая массовая депортация польского населения (одновременно в «западной Белоруссии» и «западной Украине») была проведена 10 февраля 1940 г. В лютый мороз (в Белоруссии в те дни столбик термометра опустился до -37 градусов) людям давалось два часа на сборы, однако из-за нехватки транспорта погрузка в товарные вагоны затянулась на четыре дня. Несколько тысяч детей и стариков умерли от переохлаждения на станциях погрузки и в пути следования. Следующая, самая массовая (26 тыс. семей) операция по внесудебной высылке людей, которым даже поленились вменить в вину совершение какого-нибудь преступления, была проведена 13 апреля 1940 г. Но и она не стала последней. Иногда, надо полагать — в порядке черного юмора, уроженцев Польши, ни сном ни духом не знавших Троцкого, увозили из родных домов на основании Приказа НКВД СССР от 30 июля 1937 г., как «членов семей троцкистов и диверсантов».

Судя по справке, составленной заместителем наркома внутренних дел СССР В.В.Чернышовым, по состоянию на 1 августа 1941 г. численность спецпереселенцев (главным образом — поляков по национальности) составляла 381 тыс. человек. Но это — в августе 41-го. До этого августа надо было еще дожить. По признанию самого Л.Берия, не менее 10 тыс. депортированных погибли в пути от голода, холода и болезней.

Высылка на «спецпоселение» могла считаться самым мягким видом наказания, которому подвергли тех «счастливчиков», кого органы НКВД признали всего лишь «классово-чуждым элементом». Явных или потенциальных врагов советской власти ждали арест, тюрьма или расстрел. С сентября 1939 по февраль 1941 г.г. в западных областях Украины и Белоруссии органами НКВД / НКГБ было арестовано 92.500 человек. Среди них: 41 тысяча поляков, 23 тысячи евреев, 21 тысяча украинцев, 7,5 тысяч белорусов. Явной дискриминации по национальному признаку, как видим, не было, сажали всех, но все же поляки, составлявшие по версии Молотова всего лишь 12% населения аннексированных территорий (по данным польских демографов — 43%) находятся на первом месте.

Весной 1941 года, в рамках подготовки ТВД предстоящей войны, размах репрессий значительно возрос. К июню 41-го общее число арестованных в западных областях Украины и Белоруссии выросло до 107 тыс. человек. С началом боевых действий органы НКВД/НКГБ приступили к спешной эвакуации тюрем западных областей, в ходе которой было убито (не всегда в форме гуманного расстрела) 10.259 арестованных (как осужденных, так и подследственных). Цифра получена суммированием донесений Тюремного управления НКВД СССР и, вероятно, не охватывает все случаи массовых убийств заключенных (кроме тюремного управления, было еще и управление конвойных войск НКВД, был отдельный от НКВД наркомат НКГБ, и все эти «органы» также умели и любили стрелять). По крайней мере, в документах ОУНа называется цифра в 80 тыс. узников, убитых только на Украине.

«Кому память, кому слава, кому черная вода — ни приметы, ни следа». Так уж устроен наш несовершенный мир, что про гибель «утомленных солнцем» генералов снимают кино и сочиняют песни, а уничтожение десятков тысяч простых тружеников из трагедии превращается в скучную статистику.

Кто сегодня вспомнит про десятки тысяч поляков, расстрелянных в 1937 году по телефонной книге? Кому интересна судьба польских крестьян, которых выбрасывали вместе с детьми на февральскую стужу 1940 года? Страдания этих людей, горе их близких бесследно растворились в безмерной человеческой трагедии Второй Мировой войны.

И только один из перечисленных выше эпизодов — не самый первый, не самый крупный, даже не самый жестокий по использованному способу лишения людей жизни — превратился в многолетнюю международную проблему, в кровоточащую язву, по сей день отравляющую польско-российские взаимоотношения. Катынь. Простое географическое называние — местность и лес в районе поселка Козьи Горы на Смоленщине — стало паролем беды, и звучит оно сейчас уже как-то зловеще, напоминая про общеславянское слово «кат»: мучитель, палач…

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

3 ОКТЯБРЯ РОДИЛСЯ ИВАН ШМЕЛЕВ. 145 лет со дня рождения. 

Иван Сергеевич Шмелёв (21 сентября (3 октября) 1873, Москва — 24 июня 1950, Бюсси-ан-От близ Парижа) — русский писатель, публицист, православный мыслитель из московского купеческого рода Шмелёвых, представитель консервативно-христианского направления русской словесности.

Родился 3 октября 1873 года в Донской слободе Москвы. Его дед был государственным крестьянином родом из Гуслицкого края Богородского уезда Московской губернии, поселившимся в Замоскворецком районе Москвы после устроенного французами пожара 1812 года. Отец, Сергей Иванович, уже принадлежал к купеческому сословию, но не занимался торговлей, а владел большой плотничьей артелью, в которой трудилось более 300 работников, и банными заведениями, а также брал подряды. Воспитателем (дядькой) своего сына он определил набожного старика, бывшего плотника Михаила Панкратовича Горкина, под влиянием которого у Шмелёва возник интерес к религии. В детстве немалую часть окружения Шмелёва составляли мастеровые, среда которых также сильно повлияла на формирование его мировоззрения.

Начальное образование Иван Шмелёв получил дома, под руководством матери, которая особое внимание уделяла литературе и, в частности, изучению русской классики. Затем поступил в шестую Московскую гимназию, окончив которую стал в 1894 году студентом юридического факультета Московского университета. В 1898 году окончил это учебное заведение, год отслужил в армии, затем получил место чиновника по особым поручениям Владимирской казённой палаты Министерства внутренних дел, в которой состоял на протяжении восьми лет и в это время неоднократно посещал по долгу службы различные отдалённые места Владимирской губернии; семья его тогда проживала во Владимире на Царицынской улице (ныне улица Гагарина).

Февральскую революцию писатель первоначально принял и даже отправился в Сибирь для встречи политкаторжан, однако вскоре разочаровался в её идеях. Октябрьскую революцию же не принял с самого начала, её события привели к значительным переменам в его мировоззрении. Вскоре после революции в июне 1918 года он вместе с семьёй уехал в Алушту, где сначала жил в пансионе «Вилла Роз», принадлежавшем Тихомировым, а затем приобрёл земельный участок с домом. Осенью 1920 года, когда Крымский полуостров был занят Красной армией, большевиками был арестован. Несмотря на ходатайства Шмелёва, был расстрелян его сын Сергей, офицер царской армии, которому тогда было 25 лет. Это событие и сильно ощущаемый в то время на полуострове недостаток продовольствия ещё более усилили тяжёлую душевную депрессию Шмелёва. На основе пережитого в те годы он в 1924 году, уже покинув СССР, написал эпопею «Солнце мёртвых», которая вскоре принесла ему европейскую известность.

Из Крыма Шмелёв, когда появилась такая возможность, переехал в Москву, но уже тогда серьёзно задумался об эмиграции — в значительной степени под влиянием обещания писателя И. А. Бунина оказать на первых порах помощь семье писателя. В 1922 году Шмелёв покинул Советскую Россию и отправился сначала в Берлин, а затем в Париж, прожив в этом городе до конца жизни. В Париже его произведения публиковались во множестве русскоязычных эмигрантских изданий, таких как «Последние новости», «Возрождение», «Иллюстрированная Россия», «Сегодня», «Современные записки», «Русская мысль» и других. Там же началась его дружба с русским философом-эмигрантом И. А. Ильиным и длительная переписка с ним (233 письма Ильина и 385 писем Шмелёва).
В эмиграции написаны «Солнце мёртвых» (1923).

«Это такая правда, что и художеством не назовёшь. В русской литературе первое по времени настоящее свидетельство о большевизме. Кто ещё так передал отчаяние и всеобщую гибель первых советских лет, военного коммунизма?»

«Прочтите это, если у вас хватит смелости.»
Томас Манн

Творчество первых лет эмиграции представлено в основном рассказами-памфлетами: «Каменный век» (1924), «Два Ивана» (1924), «На пеньках» (1925), «Про одну старуху» (1925); для этих произведений характерны мотивы критики «бездуховности» западной цивилизации и боль за судьбу, постигшую родину писателя после Гражданской войны.
В произведениях, написанных спустя несколько лет: «Русская песня» (1926), «Наполеон. Рассказ моего приятеля» (1928), «Обед для разных», — на первый план выходят картины «старого житья» в России вообще и Москве в частности. Для них характерны красочные описания религиозных празднеств и обрядов, прославление русских традиций. В 1929 году вышла книга «Въезд в Париж. Рассказы о России зарубежной», посвящённая тяжёлым судьбам представителей русской эмиграции. В 1930 году был опубликован лубочный роман Шмелёва «Солдаты», сюжетом для которого послужили события Первой мировой войны.

Наибольшую известность принесли Шмелёву романы «Богомолье» (1931) и «Лето Господне» (1933—1948), дающие широкую картину быта старой, «патриархальной» России, Москвы и любимого писателем Замоскворечья. Эти произведения были весьма популярны в среде русского зарубежья.
В 1931 и 1932 годах был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Годы Второй мировой войны Шмелёв провёл в оккупированном нацистскими войсками Париже. Часто публиковался в прогерманской эмигрантской газете «Парижский вестник». Его старость была омрачена тяжёлой болезнью и нищетой. Скончался Шмелёв в 1950 году от сердечного приступа, погребён был на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. В 2000 году его прах вместе с прахом супруги был перевезён, согласно его предсмертной воле, на родину, где был захоронен рядом с могилами членов его семьи в некрополе московского Донского монастыря.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Здесь умирали жертвы репрессий. Страшная география сталинских лагерей и расстрелов.

Не оформлено как место расстрела. Почему в Челябинске не хотят ставить памятник жертвам сталинских репрессий. Жители Челябинска уверены, что в 30-е годы XX века в шахтах на Золотой Горке были расстреляны до 37 тыс. человек. Но официально эти преступления власти не признают. Результаты раскопок шахт засекречены, а памятник погибшим власти отказываются ставить, заявляя, что им неясно, кому именно его ставить

По официальным данным, в 1930-1953 годах по делам ОГПУ-НКВД-МВД было осуждено 3,8 млн. человек, а расстреляны за 1923-1953 годы были 800 тыс. человек. Историки считают, что эти данные занижены в несколько раз.

Общество «Мемориал» смогло точно подтвердить информацию о более чем 2,6 миллионах граждан СССР, которые подверглись в те годы политическим репрессиям. Точно известны их имена, кем они были, где жили и за что были арестованы.

Но многие жертвы продолжают оставаться неизвестными.

Историки Охотин и Рогинский считают, что с 1921 по 1953 год в СССР были арестованы и осуждены по политическим обвинениям около 5,5 млн человек. По другим подсчетам, в тюрьмах и лагерях с конца 1920-х до 1953 года, когда умер Сталин, побывали не менее 20 млн. человек. Но эта статистика не учитывает многих спецпереселенцев, военнопленных и интернированных.

Сегодня российское государство по-прежнему не занимается сбором информации об отправленных в лагеря и расстрелянных НКВД. Их безымянные могилы ищут лишь добровольческие поисковые отряды и историки общества «Мемориал».

Настоящее Время напоминает лишь несколько мест, где массово расстреливали тех, кто был осужден по политическим статьям и держали их в лагерях.

1. Койранкангас
Койранкангас (фин. Koirankangas — «Собачья Пустошь») — место массовых расстрелов недалеко от посёлка Токсово на территории Ржевского артиллерийского полигона. По свидетельствам бывших жителей деревень Киурумяки, Конколово и Лепсари, расстрелы там происходили с конца 1920-х годов и вплоть до начала Второй мировой войны.

По оценкам исследователей, в урочище могут быть захоронены около 30 тысяч человек.

2. Левашовская пустошь
Левашовская пустошь сегодня находится в черте Петербурга, а раньше это была безлюдная окраина Ленинграда, куда свозили тысячи приговоренных к расстрелу. Восемьдесят лет назад в город прислали план – судить должны были больше четырех тысяч человек. Но поставленную задачу даже перевыполнили. Сегодня историги говорят о 40 тысячах расстреляных.

3. Золотая горка в Челябинске
Жители Челябинска уверены, что в 30-е годы XX века в шахтах на Золотой Горке были расстреляны от 12 до 30 тыс. человек. Но официально эти преступления власти не признают: результаты раскопок шахт засекречены.

4. Сандармох
Это урочище находится в Медвежьегорском районе Карелии в 12 км от Медвежьегорска. По оценкам поисковиков, на площади в 10 га во время Большого террора 1937—1938 годов было расстреляно и захоронено свыше 9500 человек. В основном это были спецпоселенцы и заключённые Беломорско-Балтийского канала (каналоармейцы), а также узники Соловецких лагерей.

5. Локчимлаг
В республике Коми много лагерей были построены вдоль реки Локчим, посреди тайги, тундры и болот. Через эти лагеря в 1920-30-х годах прошло много иностранцев: поляков, китайцев, корейцев, афганцев, иранцев, латышей и литовцев

6. АЛЖИР
Так сокращенно называли Акмолинский лагерь жен изменников родины в казахстанском поселке Акмол недалеко от Астаны. Начиная с 1938 года именно сюда ссылали репрессированных женщин со всего Советского Союза. За 16 лет через лагерь прошли более 20 тысяч узниц: жены, дочери, сестры «изменников родины» и других женщин из семей осужденных по «расстрельным» статьям. При этом за 16 лет существования в АЛЖИРе не было ни одной женщины, осужденной лично: все они были виноваты только в том, что их родные были признаны «врагами народа».

Среди узниц лагеря были женщины из семьи расстрелянного маршала Тухачевского, певица Лидия Русланова, матери Булата Окуджавы и Майи Плисецкой.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

 

Ф. М. Достоевский: «Революция жидовская начнется с атеизма и грабежа богатств» 

Неуслышанные пророчества великого русского писателя. По страницам «Дневника писателя»

Предсказывая еще в 1870-х грядущую еврейскую революцию в России, Достоевский видел в ней войну против христианской цивилизации, конец христианской культуры, всеобщее духовное одичание человечества и установление “жидовского царства”.

“Евреи, — писал Достоевский, — всегда живут ожиданием чудесной революции, которая даст им свое “жидовское царство”. Выйди из народов и… знай, что с сих пор ты един у Бога, остальных истреби или в рабов обрети, или эксплуатируй. Верь в победу над всем миром, верь, что все покорится тебе. Строго всем гнушайся и ни с кем в быту своем не сообщайся. И даже когда лишишься земли своей, даже когда рассеян будешь по лицу всей земли, между всеми народами — все равно верь всему тому, что тебе обещано раз и навсегда, верь тому, что все сбудется, а пока живи, гнушайся, единись и эксплуатируй и — ожидай, ожидай”.

Явление бесов на Русь Достоевский прямо связывает в “жидами и жидишками”, составлявшими идейное ядро революционеров и либеральной интеллигенции.

Предрекая грядущие потрясения и предсказывая, что “от жидов придет гибель России”, Достоевский видел в революции бунт антихриста против Христа, дьявола и его слуг — иудеев против Бога.

“Верхушка иудеев, — писал Достоевский, — воцаряется все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть”.

Бичуя бесов либерализма и социализма, Достоевский видел в идеях коммунистической революции “начала антихристовы, дух приближения ига князя мира сего, воплощенного в иудейских вождях”. Социализм с его соблазном (а фактически обманом) создания земного царства блаженства есть религия антихриста, стремление уничтожить Христианскую цивилизацию.

Вот некоторые мысли великого русского писателя о грядущей еврейской революции и царстве антихриста из “Дневника писателя”:

“Вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения наступает материализм и слепая, плотоядная жажда личного материального обеспечения”, “Идея жидовская охватывает весь мир”, “Наступает торжество идей, перед которыми никнут чувства христианские”, “Близится их царство, полное их царство”.

“На протяжении 40-вековой истории евреев двигала ими всегда одна лишь к нам безжалостность… безжалостность ко всему, что не есть еврей… и одна только жажда напиться нашим потом и кровью”, “Некая идея, движущая и влекущая, нечто такое мировое и глубокое… Что религиозный-то характер тут есть по преимуществу — это-то уже несомненно. Что свой промыслитель (антихрист), под прежним именем Иеговы, со своим идеалом и со своим обетом, продолжает вести свой народ к цели твердой — это уже ясно”, “Все они одной сути”, “Глубоки тайны закона и строя еврейского народа… Окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди”.

“Жид и банк — господин уже теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму, социализму особенно, ибо им он с корнем вырвет Христианство и разрушит ее цивилизацию. И когда останется лишь одно безначалие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в единении, а когда погибнет все богатство Европы, останется банк жида. Антихрист придет и станет в безначалии”.

“Наступит нечто такое, чего никто не мыслит… Все эти парламентаризмы, все гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки… все рухнет в один миг бесследно, кроме евреев, которые тогда одни сумеют так поступить и все прибрать к своим рукам”.

“Да, Европа стоит на пороге ужасной катастрофы… Все эти Бисмарки, Биконсфильды, Гамбетты и другие, все они для меня только тени… Их хозяином, владыкой всего без изъятия и целой Европы является еврей и его банк… Иудейство и банки управляют теперь всем и вся, как Европой, так и социализмом, так как с его помощью иудейство выдернет с корнями Христианство и разрушит Христианскую культуру. И даже если ничего как только анархия будет уделом, то и она будет контролируемая евреем. Так как, хотя он и проповедует социализм, тем не менее он остается со своими сообщниками — евреями вне социализма. Так что, когда все богатство Европы будет опустошено, останется один еврейский банк”.

“…Революция жидовская должна начаться с атеизма, так как евреям надо низложить ту веру, ту религию, из которой вышли нравственные основания, сделавшие Россию и святой и великой!”

“Безбожный анархизм близок: наши дети увидят его… Интернационал распорядился, чтобы еврейская революция началась в России… Она и начинается, ибо нет у нас против нее надежного отпора — ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств, начнут разлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, в стойла, зальют мир кровью и потом сами испугаются. Евреи сгубят Россию и станут во главе анархии. Жид и его кагал — это заговор против русских. Предвидится страшная, колоссальная, стихийная революция, которая потрясет все царства мира с изменением лика мира сего. Но для этого потребуется сто миллионов голов. Весь мир будет залит реками крови”.

Все предсказания великого русского писателя сбылись с ужасающей точностью и продолжают сбываться в наше время.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

МИТРОПОЛИТ ИОАНН СНЫЧЕВ О МАСОНСТВЕ.

«Масонство как таковое и жидо-масонство, каким является сионизм, — безусловно, отрицательные явления в жизни современного общества. Здесь нечего добавить или убавить: зло есть зло.»

«Евреи ждут своего мессию-антихриста. И не только пассивно ждут, но и активно готовят условия для его прихода. Например, этот и подобные фестивали („Еврейский фестиваль“ в Петербурге) проводятся, чтобы из любого человека, в том числе и русского, сделать жидовина. Если таких жидовствующих из числа неевреев будет больше, то облегчится и ускорится приход антихриста. Так что реализуемая технология понятна каждому, только многие наши сограждане категорически не желают понимать её, им лучше ничего не видеть, не слышать, жить в слепоте неведения или темноте безумия, пьянстве да распутстве.»

«Масонство является одним из самых вредных и поистине сатанинских лжеучений в истории человечества», «тайной интернациональной мировой революционной организацией борьбы с Богом, с Церковью, с национальной государственностью и особенно с государственностью христианскою. Под знаком масонской звезды работают все темные силы, разрушающие национальные христианские государства».

«Масонская рука» очевидна как в принципах и методах большевиков, так и в эпоху перестройки: «15-летнее наблюдение над разрушением нашей Родины воочию показало всему миру, как поработители русского народа верны программе масонских лож по борьбе с Богом, с Церковью, с христианской нравственностью, с семьей, с христианским государством, с христианской культурой и со всем тем, что создало и возвеличило нашу Родину».

Митрополит Иоанн Снычев

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Революционеры и революция 1917 года.

Перед вами скромный революционер, сотрудник ВЧК и комендант харьковского концлагеря Степан Саенко, а также главный палач всего лагеря. После объявления Красного террора Степан Афанасьевич занялся в Харькове «борьбой с врагами революции», не чувствуя ни страха, ни угрызений совести. По своей жестокости, беспощадности мог сравниться в самой Розалией Землячкой, творившей такие же страшные вещи в Крыму, что и Саенко в Харькове. По свидетельствам современников и очевидцев, во время своей деятельности револьвер он применять не любил, очень уж просто выходило. Саенко нравилось терзать и мучить людей, добиваясь того, что смерть становилась для несчастного желанной и недостижимой, как мечта. В его концлагере на улице Чайковской людей распинали, резали на куски, сдирали с живых кожу, скальпировали, кастрировали, хоронили живьем. Про него рассказывали, что он говорил, что из всех яблок он любит только глазные…

Чтобы справиться с таким объемом непосильной работы, Саенко себе набрал достойных подручных из уголовников (большую часть из которых после войны повесил в 1920-е), военнопленных и китайцев. Всего в комендантском взводе насчитывалось около 37 человек. По приблизительному подсчету, большевиками было зверски убито и замучено в концлагере свыше 1000 человек. Сохранились страшные кадры извлечения изувеченных тел из братской могилы концлагеря. Эта эксгумация была проведена по приказу деникинской комиссии, когда белогвардейцы заняли город, выбив оттуда красных. Тела зверски замученных людей были переданы родственникам для достойного погребения.

После Гражданской войны, чекист Саенко благополучно перенес все чистки, был директором завода, пережил ВОВ и умер тихо и незаметно во времена Брежнева в 1973 году. Выйдя в 1948 году на пенсию, Саенко получил орден Ленина, стал выращивать цветы, писать стихи и воспитывать молодёжь (которая никак не догадывалась о его деятельности), являясь персональным пенсионером союзного значения и «примером для подражания». На его могиле стоит памятник с циничной надписью о бывшем палаче: «Спи спокойно, дорогой Степочка».

Революционеры и революция 1917 года. Против

© Выложено на сайте патриотических новостей РУССКАЯ ИМПЕРИЯ https://RusImperia.Org для всеобщего пользования. Мы-Русские! С нами Бог! Россия, 2018

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных