«Коллективизация и раскулачивание в Крыму: как это было». Лекция Д.В. Соколова (ВИДЕО)

Конец 1920-х — начало 1930-х гг. вошли в отечественную историю как годы «великого перелома». Автором этого определения был лично Иосиф Сталин, который так охарактеризовал политику форсированной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства. Именно в этот период происходит окончательный отказ от новой экономической политики, и переход к командно-административной системе, что ознаменовалось новым наступлением большевиков на деревню, и как следствие – новой вспышкой репрессий.

Трагические события начала 1930-х гг. имели свою предысторию.

В 1927-1928 гг. в СССР грянул острый хлебозаготовительный кризис. К началу 1928 г. было заготовлено только 300 млн. пудов зерна против 428 млн. пудов к январю 1927 г. Столь низкие показатели объяснялись тем, что в подавляющем большинстве крестьяне предпочитали не продавать хлеб государству по низким заготовительным ценам, а торговать им на более выгодном для них свободном рынке.

Снабжение городов и армии продовольствием оказалось под угрозой. Власть не могла пойти на уступки крестьянству. В противном случае это бы не только поставило крест на коммунистическом эксперименте, но и означало ликвидацию политического господства большевиков.

Нежелание крестьян продавать хлеб государству объявлялось «кулацким саботажем», несмотря на то, что на долю зажиточной части крестьянства приходилось не более 20% всего товарного хлеба.

В 1928 г. власти приступили к принудительным хлебозаготовкам. Еще в 1927 г. на проходившем в Москве со 2 по 19 декабря XV съезде ВКП (б) по отчету ЦК партии была принята резолюция, в которой прямо говорилось о том, что «по отношению к возросшим в своей абсолютной массе…элементам частнокапиталистического хозяйства должна и может быть применена политика решительного хозяйственного вытеснения»[1].

14 января 1928 года ЦК ВКП (б) направил на места секретную директиву «Об усилении мер по хлебозаготовкам», с требованием «арестовывать спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен»[2].

11 апреля 1928 г. объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) принял резолюцию, в соответствии с которой, для того, чтобы «парализовать угрозу общехозяйственного кризиса и обеспечить не только снабжение хлебом городов, но и отстоять взятый партией темп индустриализации страны, ЦК должен был принять ряд мер, в том числе и экстраординарного порядка». В частности, предполагалось нанести удар по «кулакам и скупщикам-спекулянтам, злостно спекулировавшим хлебом, взвинчивавшим цены на хлеб и угрожавшим голодом рабочим, бедноте и Красной армии»[3]. Для этого предусматривалось использовать ст.107 Уголовного кодекса РСФСР (лишение свободы до 3-х лет с конфискацией всего или части имущества или без таковой). Суды должны были рассматривать такие дела в особом порядке.

Распоряжения партийного руководства были правильно поняты местными судебными органами. Так, 4 апреля 1928 г. Председатель Главсуда Крымской АССР В.Поляков направил всем народным судам и членам Главного суда Крымской АССР инструктивное письмо «О наших задачах по выполнению директив XV съезда ВКП (б)», в котором говорилось:

«Съезд постановил вытеснить капитал (кулака в деревне), который представляет собой опасное явление, и с которым суд должен беспощадно бороться. К элементам частнокапиталистического хозяйства должна быть применена политика еще более решительного вытеснения.

Отсюда вытекает важная задача суда – карательная политика суда по этой категории дел должна быть суровой и мера социальной защиты по ним – максимальной»[4]. (Выделено мной – Д.С.)

Фактически происходило возвращение политики «военного коммунизма»: вводились продовольственные карточки на хлеб и другие продукты первой необходимости. Все население в зависимости от социального положения снова разбивалось на категории по нормам снабжения. В деревне осуществлялось принудительное изъятие хлеба, производимое теми же методами, что и во время Гражданской войны.

Идейным вдохновителем применения чрезвычайных мер выступал лично Сталин. 15 января 1928 г. он выехал в Сибирь в качестве уполномоченного по хлебозаготовкам. В одном из своих выступлений перед местным партийным активом, Иосиф Виссарионович предложил потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам, а в случае отказа — привлекать их к судебной ответственности по ст. 107 Уголовного кодекса и конфисковать у них хлебные излишки в пользу государства, распределив 25% конфискованного хлеба среди бедняков и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита.

Этим Сталин пытался материально заинтересовать бедняков, чтобы привлечь их на свою сторону в борьбе с кулаками. По его мнению, эти меры должны были дать великолепные результаты, и позволили бы «не только выполнить, но и перевыполнить план хлебозаготовок»[5].

В Крыму наступление большевиков на деревню предварялось выселением бывших помещиков и крупных землевладельцев. Для этого в июне 1928 г. при КрымЦИК была создана специальная правительственная комиссия[6].

Согласно отчета о работе прокуратуры Крымской АССР за 1928 г., в этот период на полуострове было выявлено 1239 помещиков и землевладельцев. Президиумом ВЦИК утверждено к выселению 54 хозяйства. Выселено 29 хозяйств. Кроме того, 346 дел на помещиков были представлены районными комиссиями в Центральную комиссию по выселению, а 158 дел – отобраны Центральной комиссией при ЦИК Крымской АССР отобрано для представления в Президиум ВЦИК[7].

В 1929 г. руководство страны провозгласило курс на сплошную коллективизацию крестьянских хозяйств и ликвидацию кулачества как класса.

Выступая в апреле 1929 г. на пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б), Сталин заявил, что «крестьянство, пока оно остается индивидуальным крестьянством, ведущим мелкое производство, выделяет и не может не выделять из своей среды капиталистов постоянно и непрерывно»[8].

В развитие данного тезиса, 27 декабря 1929 г. на конференции аграрников-марксистов, Сталин объявил о переходе от политики «ограничения эксплуататорских тенденций кулачества» к политике «ликвидации кулачества как класса». При этом подчеркивалось, что «наступление на кулачество есть серьезное дело. Его нельзя также смешивать с декламацией против кулачества. <…> Наступать на кулачество – это значит сломить кулачество и ликвидировать его, как класс. Вне этих целей наступление есть декламация, царапанье, пустозвонство, все что угодно, только не настоящее большевистское наступление. Наступать на кулачество – это значит подготовиться к делу и ударить по кулачеству, но ударить по нему так, чтобы оно не могло больше подняться на ноги. Это и называется у нас, большевиков, настоящим наступлением»[9].

По утверждению Сталина, для того, чтобы «вытеснить кулачество, как класс», следовало «сломить в открытом бою сопротивление этого класса и лишить его производственных источников существования и развития (свободное пользование землей, орудия производства, аренда, право найма труда и т.д.)». Без этого, полагал вождь, «никакая серьезная, а тем более сплошная коллективизация деревни» просто немыслима[10].

Что же стояло за этими высказываниями советского лидера? В царской России «кулаками» называли перекупщиков готовой продукции, которые сами на земле не работали. Такие люди, в отличие от зажиточных крестьян, уважением в деревне не пользовались, и были к этому времени в массе своей уже ликвидированы.

Поэтому речь в выступлении Сталина шла о миллионах простых сельских тружеников, поднявшихся в годы НЭПа благодаря предоставленным им государством относительным экономическим свободам.

«И прекрасно пошли гулять эти клички по Руси Советской, — десятилетия спустя писал о начале сталинской антикрестьянской кампании А.И. Солженицын, — чьи ноздри ещё не остыли от кровавых воспарений Гражданской войны! Пущены были слова, и хотя ничего не объясняли — были понятны, очень упрощали, не надо было задумываться нисколько. Восстановлен был дикий (да, по-моему, и нерусский; где в русской истории такой?) закон Гражданской войны: десять за одного! сто за одного! За одного в оборону убитого активиста (и чаще всего — бездельника, болтуна; все кряду вспоминают: ведали раскулачиванием воры да пьяницы) искореняли сотни самых трудолюбивых, распорядливых, смышленых крестьян, тех, кто и несли в себе остойчивость русской нации»[11].(выделено мной – Д.С.)

30 декабря 1930 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло совершенно секретное постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», в соответствии с которым у кулаков должны были быть конфискованы средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и се­менные запасы.

Одновременно «в целях решительного подрыва влияния кулачества на
отдельные прослойки бедняцко-середняцкого крестьянства и безусловного по­
давления всяких попыток контрреволюционного противодействия со стороны
кулаков проводимым Советской властью и колхозами мероприятиям»[12] все кулаки были разделены на три категории:

1-я – контрреволюционный актив: кулаки, активно противодействующие организации колхозов, бегущие с постоянного места жительства и переходящие на нелегальное положение;

2-я – наиболее богатые местные кулацкие авторитеты, являющиеся оплотом антисоветского актива;

3-я – остальные кулаки.

Крестьяне, отнесенные к первой категории, подлежали аресту и заключению в концлагерь; зачислен­ные во вторую категорию — принудительной высылке в малонаселенные районы страны. Остальные попавшие под раскулачивание сельские труженики переселялись в пределах своего райо­на на худшие земли.

В феврале 1929 г. Президиум ВЦИК и СНК РСФСР утвердили «Положение о земельной реформе и сплошном обязательном землеустройстве Крымской АССР», со­гласно которому были определены новые формы землепользова­ния, изымались у кулаков сотни тысяч гектаров земли[13]. Так была подготовлена почва для массовой коллективизации, которая развернулась в Крыму осенью 1929 г.

Руководствуясь решениями XVI Всесоюзной партийной конференции, ноябрьского Пленума ЦК ВКП (б) «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», IV объединенный пленум Крымского обкома и ОКК ВКП(б), состоявшийся в декабре 1929 г., нацелил партийные комитеты и партячейки на усиление политической работы в деревне, отме­тив «усиление сопротивления кулачества, духовенства и национа­листически настроенной интеллигенции в ходе наступления социа­лизма в городе и деревне»[14].

О темпах коллективизации в Крыму наглядно свидетельствуют следующие цифры: за два месяца 1929 г. — ноябрь и декабрь — процент коллективизации вырос более чем в два раза, и на 1 января 1930 года составил 41,1%. В Ялтинском районе было коллективизировано 84% всех дворов, в Судакском— 64%, Севастопольском — 54%, Карасубазарском (ныне Бело­горский)— 51%, Феодосийском и Евпаторийском — 40%, Симферопольском и Джанкойском — 33%, Бахчисарайском — 29%, Керченском —22%[15]. При этом крымские власти стремились всячески превзойти эти показатели. 5 февраля 1930 г., в погоне за высокими темпами коллективизации, бюро Крымского обкома ВКП (б) в обращении ко всем партийным организациям ориентировало окончание коллективизации к лету 1930 г. В результате уже в марте 1930 г. в Крыму было коллективизировано свыше 73% кре­стьянских хозяйств. Но, как признали впоследствии, это была порочная практика. Созданные в короткий срок колхозы были организа­ционно слабы и быстро распадались[16].

Так же, как и в других регионах страны, претворение в жизнь распоряжений партийного руководства на территории полуострова сопровождалось арестами крестьян и привлечением их к уголовной ответственности. Согласно сводке Главсуда Крымской АССР, в период хлебозаготовок в республике, по состоянию на 25 октября 1929 г. было осуждено 387 человек, из них по социальному положению: кулаков – 194 человека; зажиточных крестьян – 15; середняков — 119; бедняков – 19; кустарей – 5; служащих – 5 человек[17].

Изъятие «кулацкого» имущества производилось уполномоченными райисполкомов при обязательном участии представителей сельсоветов, колхозного актива и бедноты.

Вынося решение об организации колхозов, «активисты» требовали ликвидации кулацких хозяйств и передачи их имущества колхозам. Вот, например, какое решение приняли крестьяне-бедняки деревни Пятихатка, Ишуньского района, 8 марта 1930 г.:

«Мы считаем меро­приятия партии и правительства о ликвидации кулачества правильными. Считаем необходимым выселить всех кулаков, имеющихся на территории Армянского сельсовета, как райо­на сплошной коллективизации». Такое же решение приняло собрание бедноты села Каранайман, Евпаторийского райо­на. Собрание колхозников «Южного пахаря», деревни Филатовки, Джанкойского района, постановило: «В ответ на кре­стовый поход ликвидировать кулачество как класс». Призывы к борьбе с кулаками сопровождались антирелигиозными лозунгами. Так, в протоколах заседаний колхозного актива можно встретить резолюции с призывами «закрыть в селе церковь и все молитвенные дома, одурманивающие рабочих и крестьян, и открыть в них дет-ясли»[18].

В процессе ликвидации кулацких хозяйств составлялись подробные описи, скот отводили на колхозные дворы, сельскохозяйственные машины и инвентарь брали на учет. Дома раскулаченных превращались в колхозные избы-читальни, клубы, школы[19].

Претворением в жизнь решений правительства также занимались присланные из города «активисты». В начале 1930 г. с предприятий Крыма в деревню выехали свыше 300 «лучших рабочих». Верные солдаты пославшей их партии, они с готовностью включились в борьбу против собственного народа.

Вот что 6 января 1930 г. писала по этому поводу севастопольская газета «Маяк коммуны»:

«Начинается вербовка добровольцев в колхозы. Директива ноябрьского пленума – послать для руководства социалистическим переустройством деревни 25 000 рабочих. Морзаводу – послать передовых, лучших…»[20]

Отправка «активистов» в деревню происходила со всей возможной торжественностью. Как правило, это мероприятие сопровождалось массовым митингом, на котором руководители местной партийной ячейки произносили напутственные речи, звучали оркестры. Именно так утром 3 января 1930 г. проводили группу рабочих Севастопольского кожевенного завода[21]. В похожей обстановке происходила отправка на «колхозную стройку» рабочих Севастопольского Морского завода.

«Посылка в колхозы, — говорили, обращаясь к присутствующим, выступавшие на митинге директор и руководитель партийной организации завода – факт огромного значения. Мы возлагаем на вас ответственейшую задачу – пролетарски руководить колхозной стройкой. <..>На вас возлагается задача осуществлять сталинское «…когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, пусть попробуют нас догнать почтеннейшие капиталисты…»[22]

Ответы уезжающих на звучавшие в их адрес напутствия не оставляли никакого сомнения в правильном понимании ими стоящей перед ними задачи:

«Будем корчевать пик капитализма в деревне, — заявил один из отправляющихся в деревню рабочих. – Дотла!..»[23]

Исчерпывающее представление о том, как это воплощалось на практике, позволяют составить нижеприведенные выдержки из сводок о ходе коллективизации в крымской деревне:

Евпаторийский район. «Конфискуют имущество все под чистую: календарь, ложки, окорока, последнюю буханку хлеба, сдают все это в колхоз, и когда делят эти мелочи, то получаются скандалы. Кулаки уезжают, детей бросают, которые ходят под окнами и просят их покормить».

Судакский район. «… Отбирали все до последней буханки, деньги, золото, подушки, самовары».

Джанкойский, Симферопольский районы. «Как раскулачивали в Джанкойском районе — описывали имущество и тут же распродавали, лошадей колхозам продавали по 75 копеек, инвентарь тоже шел по дешевке. Настроение кулацкой части — бежать. Настроение парторганизации такое — независимо от того, лишен или не лишен избирательных прав, имущество конфисковать».

Ялтинский район. «Секретарь партийной ячейки Ивановский (деревня Кекенеиз) приходит к кулаку и требует с наганом в руках золота выдачи имущества, мануфактуры и проч.» [24]

«Даже в пору самого сурового военного коммунизма, — писала в своей жалобе в адрес правительства жительница Золотой балки Марица Кендроти, — мы не наблюдали таких действий властей на местах, какие мы теперь испытали в отношении себя при наличии всех существующих и действующих законов. Для меня было бы все это понятно, если бы я с отцом была объявлена вне закона, как тягчайшие уголовные преступники. Произошло же с нами следующее:

Во время отсутствия отца (находился в Москве по делам) 5.02.1930 г. ко мне на хутор прибыла бригада по раскулачиванию во главе с представителями власти от Кадыковского сельсовета и Севастопольского райисполкома, и без всяких объяснений приступила к описи всего нашего имущества. Описан был не только сельхозинвентарь, продукция в виде вина и мои барашки, но и все домашние вещи, вплоть до носильного белья. Взяты были имевшиеся в наличии облигации и другие ценные бумаги и документы и после этого, все имущество на подводах было вывезено с хутора, а я посажена на подводу и отвезена в Севастопольское ГПУ, где меня под арестом продержали несколько дней в голоде и холоде. Я не знаю, за что меня арестовали, за какие преступления, т.к. никаких обвинений мне не предъявлялось.

Правильно ли были составлены описи, я также не знаю, т.к. проверять мне их не разрешили, а только насильно заставили подписать.

Я осталась буквально в том, в чем была застигнута, и мне было разрешено надеть только пальто. Я оказалась в тяжелом положении, ибо ни квартиры, ни имущества, ни денег у меня нет, ибо все было отнято. Мне даже не дали копии описи моего имущества»[25].

Многочисленные злоупотребления и «перегибы» в ходе проведения коллективизации впоследствии признало и государство. Некоторые преступные проявления были преданы огласке и даже попали на страницы книг, посвященных истории Крыма в ХХ столетии, выпущенных в советский (преимущественно хрущевский) период. В частности, отмечалось, что в числе раскулаченных во множестве оказались середняки. Так, в Джанкойском, Ишуньском и в некоторых других районах коллективизации вместо организаторской и разъясни­тельной работы середняков насильно, под страхом раскулачи­вания и лишения избирательных прав, заставляли вступать в колхозы[26].

В Феодосийском районе решено было в декадный срок слить воедино все мелкие колхозы. Представитель райколхозсоюза на собрании колхозников артелей им. 9 января и «Красная заря» поставил вопрос так: «Не объединитесь — под суд»[27]. В деревне Розенталь Зуйского района был объявлен бойкот тем беднякам и середнякам, которые не хотели вступать в колхоз. Им не отпускали керосин и другие дефицитные товары. В Зуе несогласных с политикой с политикой советской власти крестьян лишали избирательных прав[28].

Также предпринимались попытки обобществления скота, находящегося в личном пользовании. В ряде районов обобществляли даже дома колхозников, а в артели им. Ленина Бахчисарайского района решили обобществить приусадебные земельные участки[29]. Эти «перегибы» нанесли большой ущерб экономике края.

В одном лишь Севастопольском районе зимой 1930 г. в ходе мероприятий по раскулачиванию было выселено не менее полутора сотен крестьянских семей[30]. Всего к 1 мар­та 1930 г. в Крыму было раскулачено 2682 хозяйства. С учетом сред­ней численности семьи (3,8 — 4 человека), это составляет около 10 тысяч человек[31]. Причем, в новейших исследованиях приводятся более точные и высокие цифры. Так, по данным крымского историка Владислава Пащени, с территории Крыма было выселено 3059 кулацких хозяйств на 13677 человек, из них 4171 мужчин, 4129 женщин, 5287 детей. Из числа выселенных было 2217 кулаков, 457 бывших помещиков и 209 служителей культа[32].

Решающую роль в деле «ликвидации кулачества как класса» сыграли органы ОГПУ.

За три с полови­ной месяца 1930 г. в деревне (в целом по стране) было аресто­вано 14 0724 человека, а всего до 1 октября 1930 г. — 28 3717 чело­век. Из числа арестованных в 1930 г. через «тройки» ОГПУ про­шло 179 620 человек, из них приговорено: к расстрелу 18 966 че­ловек, различным срокам тюремного заключения — 99 319 чело­век, к ссылке — 47 048 человек, передано органам юстиции или освобождено — 14 287 человек. Из них непосредственно «тройкой» ОГПУ Крымской АССР было осуждено 3 055 человек[33].

«В целях наиболее организованного проведения ликвидации кулачества как класса, — сообщалось в приказе ОГПУ Крымской АССР № 44/2 1 от 2 февраля 1930 г., — и решительного подавления всяких попыток противодействия со стороны кулаков мероприятиям Советской власти… в самое ближайшее время кулаку, особенно его богатой и активной контрреволюционной части, должен быть нанесен сокрушительный удар. Сопротивление кулака должно быть и будет решительно сломлено»[34].

ОГПУ развернуло сеть концлагерей. Доставка раскулаченных в места концентрации возлагалась на милицию и сельский актив; охрана лагерей — на милицию, которая на все время кампании была переведена в непосредственное подчинение ОГПУ.

Только по состоянию на 16 февраля 1930 г., и только в Симферопольском рай­оне чекистами было организовано 4 концентрационных лагеря на 6 тыс. человек. В Керчи к 14 февраля в лагере содержались 62 семьи (236 человек)[35]. При заключении в концлагерь проходила конфискация имущества с изъятием всех ценностей. Как и во время Гражданской войны, местами содержания арестованных становятся складские помещения и подвалы.

Характерным подтверждением этому служит приведенный ниже фрагмент из воспоминаний Николая Ундольского, сына первого настоятеля храма Воскресения Христова в Форосе:

«…однажды, в дом при Форосской церкви из «Мухалатского сельсовета» приехала комиссия «По раскулачиванию». <…> Мою 63-летнюю мать больную сердцем и туберкулезом, 38-летнюю сестру Нину забрали и повезли в знаменитый «Массандровский винный подвал», часть которого вместо бутылок многолетнего вина была заполнена «раскулаченными». Около месяца в очень тяжелых условиях пребывания в этом подвале, прокурор, рассматривавший дела людей, свезенных туда, распорядился маму и Нину освободить»[36].

В качестве мест содержания раскулаченных также использовались монастыри. Так, один из концентрационных лагерей в Крыму был организован в окрестностях Севастополя в Георгиевском монастыре на мысе Фиолент. В феврале-марте 1930 г. здесь содержалось 157 человек в возрасте от 1 до 82 лет, в основном крестьяне, частично рыбаки. Вся вина этих людей состояла лишь в том, что они были зажиточными, имели домовладения, земельные участки и использовали наемный труд. Впрочем, и положение бедняка не служило гарантией безопасности. Достаточно было выразить недовольство политикой власти, чтобы оказаться в числе так называемых «подкулачников»[37].

Репрессии в крымской деревне затронули массу людей. Подтверждением служит записка председателя Совнаркома РСФСР Сергея Сырцова о «борьбе с кулачеством в национальных районах» от 19 февраля 1930 г., направленная им в адрес Сталина:

« В Крыму 95 т[ыс]. хозяйств. Решили они раскулачить и выселить из Крыма 8 т[ыс]. хозяйств. Раскулачивание проведено по словам Председателя СНК Крымск[ой] АССР в отношении 3 т[ыс]. хозяйств. Они требуют немедленно переселить в ближайшие недели 12-15 т[ыс]. человек. Арестованными у них забиты в том числе и курортные места, которые сейчас надо очищать. На указания, что ОГПУ не может заниматься выселением из Крыма, так как имеются районы первой очереди[,] крымчане отвечают: «тогда у нас сорвется достигнутое по коллективизации»[38].

Таким образом, колхозное строительство крымские власти ставили в прямую зависимость от раскулачивания и выселе­ния раскулаченных.

В подавляющей своей массе крестьяне, попавшие в жернова сталинской репрессивной машины, были отправлены на спецпоселение.

О судьбе одной такой семьи ссыльных рассказано в опубликованном в ноябре 2007 г. на страницах газеты «Первая Крымская» историко-биографическом очерке журналистки Натальи Дремовой:

Крымчане Никифоровы жили на хуторе неподалеку от села Золотое Поле, расположенного на территории нынешнего Кировского района. Крепкий хозяин, Никифоров-отец положил жизнь на то, чтобы выбиться из бедности. Все, чем владела семья – от дома до коров, лошадей и овец – было нажито своим трудом. В 1929 г. за всеми Никифоровыми пришли люди в форме. Дали несколько минут на сборы, объявили, что семья подлежит раскулачиванию и ссылке. (Как выяснилось впоследствии, в сельсовет поступил анонимный донос: утверждалось, что Никифоровы пользуются трудом батраков, хотя те работали сами и наемный труд не использовали).

Услышав о ссылке, бабушка Никифорова молча рухнула на пол — ее парализовало. Старушку оставили, где лежала, остальных увезли.

«Много лет спустя стали известны страшные подробности ее смерти: в опустевший дом прибыли местные активисты — национализировать «кулацкое» добро. Чтобы не возиться с беспомощной старухой, ей… выстрелили в голову и оставили на полу, решив, что она мертва. А женщина еще жила день или два, слышала, как по дому ходили чужие люди, как резали тут же овец и жарили мясо… Лишь через несколько дней соседи решились заглянуть в разграбленный дом и только тогда похоронили старушку.

Остальных членов семьи погрузили в вагоны для перевозки скота, и транспортировали на Север»[39].

Значительное количество спецпереселенцев погибло по пути к месту ссылки. Нередкими были случаи, когда от голода, холода и болезней вымирал весь этап. Тех раскулаченных, кто все же добирался живым до места поселения, размещали в неприспособленных для жизни бараках, а то и вовсе выгружали из поезда прямиком в тундру, без пищи и теплой одежды, по сути, обрекая их на верную смерть.

«У нашей мамы всего детей было шестеро, — вспоминала спустя много лет одна из дочерей Никифоровых, Галина, — а выжили только мы, три девочки: Валя родилась в 1931-м, четыре года спустя я, еще через два года Марина. Как мы уцелели, сейчас понять трудно. Болели цингой, рахитом, от голода отекали — были похожи на стеклянные бутылки. Родители работали, но ссыльным денег практически не давали, только небольшой паек, который нужно было растянуть на месяц. В 1941 г. от туберкулеза умерла мама, ей было только 29 лет, отец остался с тремя маленькими детьми на руках»[40].

Насилие и репрессии, разгул беззакония и произвола при проведении коллективизации и раскулачивания вызвали мас­совое недовольство и сопротивление крестьян.

Только в Крыму и только за 1929 г. органы ОГПУ зафиксировали 37 террористических актов в деревне, 9 антисоветских выступлений[41]. В следующем, 1930 г., противодействие политике коллективизации на территории полуострова приобретает все больший размах. Только за первые 10 месяцев 1930 г. — с января по октябрь – было совершено 60 террористических актов против колхозного актива, 104 антисоветских выступления[42]. Сопротивляясь коллективизации, крестьяне убили комсомольца Петра Вербовского в деревне Зуя и колхозника-активиста Ивана Щелкунова в деревне Булганак Керченского района (убит ударом лома по голове)[43]. В Карасубазарском районе в марте 1930 г. был жестоко избит делегат IV пленума обкома от совхоза «Новострой», видный активист Серебринов[44]. Выжив, он прибыл на пленум и рассказал о произошедшем. Там же обсуждались и другие подобные случаи. Впоследствии они займут важное место в советской пропаганде, и сыграют важную роль в формировании образа классового врага.

Не желая отдавать имущество и скот в колхозы, и опасаясь преследований, крестьяне сокращали посевы, прятали зерно и резали скот. Так, в Карасубазарском рай­оне в селе Ускут ныне — с. Приветное Алуштинского района) в течение двух-трех дней было уничтожено не­сколько сотен овец. Массовый убой скота привел к резкому па­дению его поголовья в Карасубазарском районе. Если в 1927 г. там было 9309 лошадей, то в 1930 г. их осталось 4835. Если в 1927 г. овец было 65 тыс., то в 1930 г. их число сократилось до 26 тыс. Были отмечены случаи заражения лошадей сапом. Так, в деревне Карай, Севастопольского района, 6 лошадей, подлежащих обобществлению, пришлось пристрелить, так как они были заражены этой болезнью[45].

Также велась антисоветская агитация. Характерный случай был зафиксирован в селе Сабачино Евпаторийского района. В здании сельсовета один крестьянин заявил: «Большевики чувству­ют конец своей власти. В 1931 году их власть должна лоп­нуть, коммуна существовать не будет». В Керченском районе, в деревне Алексеевка, осенью 1929 г. крестьяне выдвинули следующие требования: «Мы примем постановление о сдаче излишков при условии — если будут повышены цены на хлеб, если партячейки и Советская власть откажутся от помощи бедноте, если рабочим и служащим города будет снижена зарплата на 50 процентов и будет прекращено деление деревни на классы». Точно такие же требования выставлялись в селах Симферопольского и Феодосийского районов[46].

Наиболее серьезное сопротивление сталинской политике коллективизации оказали крестьяне Южного берега Крыма, в особенности, жители деревни Ускут. Первый всплеск недовольства случился здесь еще в 1928 г. в связи с хлебозаготовками. Весной население деревни начинает активно вооружаться. На имя правительства Крымской АССР и ВЦИК ускутские крестьяне подготовили около 300 заявлений с требованием немедленной отмены коллективизации как меры, противоречащей шариату. Наряду с этим, планировалось отправить делегацию к турецкому послу в Москву с жалобой на притеснение мусульман. Высказывались намерения о переходе в турецкое подданство, и эта инициатива нашла поддержку среди жителей других деревень.

Параллельно крестьяне разрабатывали планы ухода в горы, вели переговоры с турками-яличниками (перевозчиками на яликах) о возможном отплытии в Турцию.

Об этих настроениях стало известно чекистам. В ночь с 26 на 27 января 1930 г. ОГПУ совершило налет на Ускут и арестовывало около 100 заговорщиков во время проведения ими нелегального собрания. Некоторым крестьянам удалось бежать в горы, однако, месяц спустя, и они были схвачены. В ходе завязавшейся перестрелки двое ускутцев были ранены, впоследствии один из них скончался от потери крови[47].

Писавший об этом выступлении советский корреспондент ни словом не обмолвился о его подавлении, но записал, что местные жители оскорбляли солдат и даже закидывали их камнями. Один из бойцов, под впечатлением от увиденного, даже покончил с собой[48].

Аналогичными трудностями чекистские мероприятия сопровождались в соседних с Ускут деревнях – Шелен (ныне — с. Громовка), Арпат (ныне – с. Зеленогорье), Ай-Серез (ныне – с. Междуречье). Здешние жители сумели отбить арестованных односельчан, так что добиться успеха сотрудники «органов» смогли лишь со второго-третьего раза.

Всего в южнобережных деревнях были арестованы 254 человека. Из них 61 человека приговорили к расстрелу, остальные получили различные сроки лишения свободы или были высланы из Крыма. Важно при этом отметить, что статус «проблемных» сохранялся за некоторыми из этих сел и в дальнейшем. Так, в деревне Ускут, где к 1937 г. насчитывалось 17 членов ВКП (б) и 14 сочувствующих, верховенство на протяжении многих лет сохранялось за местным 80-летним муллой, беспрепятственно совершавшим отправление исламских религиозных обрядов (в том числе обрезание)[49].

Помимо террористических актов и попыток восстания, сопротивление крестьян коллективизации находило свое выражение и в форме т.н. «бабьих бунтов» — массовых выступлений, в которых принимали участие исключительно женщины. Летом и осенью 1930 г. такие выступления произошли в Феодосийском, Керченском, Судакском и Симферопольском районах.

8 августа 1930 г. восстали жительницы деревни Сеит-Эли Феодосийского района. Поводом к выступлению послужило прибытие накануне уполномоченного из бюро принудительных работ, который распорядился направить 13 мужчин-жителей села для отправки на работу в Феодосию, Керчь, Симферополь и Харьков. В разгар деревенской страды это решение вызвало взрыв возмущения. Потребовав немедленного возвращения высланных «кулаков» и лишенцев, обеспечения деревни товарами первой необходимости, сокращения хлебозаготовок и приостановления отправки мужчин на принудительные работы, деревенские женщины избили (и едва не подняли на вилы) председателя сельсовета Якова Рака и секретаря партячейки Ломанова. Удары тяжелыми предметами получили и прибывшие в деревню сотрудники ОГПУ. Особенно досталось уполномоченному по хлебозаготовкам Погребельскому.

Итог этой истории был трагичен. Зачинщицы бунта, крестьянки Аксинья Матышева, Матрёна Григорьева, Дарья Денисова — были приговорены, соответственно к 8, 3 и 5 годам лагерей. Кроме того, к расстрелу приговорили вернувшегося накануне из ссылки крестьянина Петра Свидлова, чьи изобилующие животрепещущими подробностями рассказы о быте спецпереселенцев произвели на сельчан неизгладимое впечатление, и подготовили хорошую почву для взрыва народного возмущения.

Аналогичный «бабий бунт» прошёл 25 августа 1930 г. в деревне Кият (ныне – с.Светлое Керченского района). В октябре 1930 г. все организаторы, подстрекатели и зачинщики мятежа были арестованы и приговорены к длительным тюремным и лагерным срокам заключения[50].

В целом по стране в 1930 г. ОГПУ зафиксировало 13 756 массовых выступлений в деревне, в которых приняли участие 3,4 млн. человек[51].

Испуганное ростом крестьянских волнений, готовых обернуться новой масштабной гражданской войной, руководство страны прибегло к маневру: 2 марта 1930 г. вышла статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой лидер большевиков взвалил всю вину за творившийся произвол на местных работников и декларировал добровольный характер колхозов.

После этого готовая разразиться крестьянская война затухла. Начался массовый выход крестьян из колхозов, а некоторые наспех организованные колхозы вовсе распадались. Только в апреле 1930 г. из колхозов вышло 13 358 человек. Число колхозов сократилось в полтора раза. К лету 1930 г. уро­вень коллективизации в стране снизился более чем вдвое — с 56 до 23,6%.[52]Но это было стратегическим отступлением, и уже к концу июня в Крыму было коллективизировано 45,4% хозяйств[53]. К ноябрю 1930 г. в Крыму было коллективизировано 52% хозяйств. На 14 ноября насчитывалось 1008 колхозов. Таким образом, если в 1929 г. на один колхоз в Кры­му приходилось всего лишь 13,3 хозяйства, то в 1930 г. — уже 49,9 хозяйства[54].

Весной 1931 г. коллективизация в Крыму была в основном завершена. К концу 1931 г. колхозы объединяли 85% крестьянских хозяйств и занимали 94% площадей зерновых культур, 98 % площадей табака, 95,5% садов, 98% огородов и 86% виноградников[55]. К концу 1932 года вне колхозов осталось только 15% дворов[56].

Во время коллективизации Крым потерял тысячи трудоспособных хозяев, расстрелянных, сосланных или отправленных в лагеря. Те же крестьяне, которые не попали под раскулачивание, превратились в наемных работников государства. Лишенные элементарных прав и возможностей, колхозники не могли покинуть деревню без разрешения председателя и за исключением нескольких строго очерченных обстоятельств, таких как призыв в армию, по спецнабору на стройки или выезд на учебу. Кроме того, над колхозниками постоянно нависала угроза репрессий за невыполнение плана по хлебозаготовкам или невыработку трудодней.

Такова была страшная цена, которую крымское крестьянство заставили заплатить в процессе социалистического переустройства деревни.

Надо сказать, что рецидивы сопротивления крестьян политике советской власти в деревне имели место и в дальнейшем. Оно приобрело преимущественно скрытые формы.

В результате коллективизации был разрушен традиционный крестьянский уклад. Отныне крестьяне не могли принимать самостоятельные решения, и как следствие – перестали проявлять интерес к самому процессу труда, что неизбежно привело к снижению объемов производства продукции.

В результате заметно ухудшилось продовольственное снабжение городов полуострова. Особенно тяжелая ситуация сложилась в Феодосии и Керчи. Так, в одном из писем в Крымский обком ВКП (б) руководство керченского партийного комитета с тревогой сообщало, что в городе резко уменьшилось количество завозимых товаров, что «создает благоприятную почву для всякого рода антисоветской агитации и, несомненно, в значительной степени влияет на интенсивность труда».

Эти опасения были отнюдь не беспочвенными, поскольку в июне 1930 г. в городе уже имели место волнения. Стихийные проявления народного недовольства наблюдались и в других городах Крыма. Так, 10 июня 1930 г. в Феодосии в центре города состоялся несанкционированный митинг, в котором приняло участие более 100 горожан. Из толпы выкрикивали: «Наши дети с голоду помирают, требуем увеличения пайка», «Зачем нам индустриализация через 5 лет, если мы сейчас голодные»[57].

На следующий день на улицы вышли уже до 900 человек.

Надо отдать властям должное, в данном случае они сумели вовремя сориентироваться и не допустили кровопролития, придав выступлению форму собрания. Примечательно, что никто из участников этих выступлений не был впоследствии арестован.

Стремясь наладить продовольственное снабжение городов, государство осуществляло проведение массовых реквизиций в деревне, в ходе которых изымалось не только зерно, но и вообще все продукты питания. И если в Крыму проведение этой политики в жизнь осуществлялось отнюдь не столь бескомпромиссно и жестко, то в других районах СССР дела обстояли иначе.

Как следствие, в 1932 г. в стране начался очередной массовый голод, стремительно охвативший обширную территорию: Юг России, Кубань, Украину, Белоруссию и Казахстан.

По разным оценкам, за период 1932-1933 гг. голодной смертью умерло не менее 5-7 млн. человек.

И хотя Крым эта трагедия обошла стороной, никакого изобилия здесь не было и в помине. Население полуострова, в большинстве своем, жило впроголодь, что совершено естественно вызывало озлобление и недовольство режимом.

На стенах домов стали появляться антисоветские надписи; многие крымчане в этот период совершенно открыто высказывали свое негативное отношение к политике партии и правительства, и лично к Сталину.

Так, Иосиф Холодков, шкипер судна «Красный Перекоп», оказался за решеткой из-за того, что среди окружающих не только рассказывал о том, что на Украине свирепствует голод, причем винил в этом Сталина и Кагановича, считая их неспособными руководить страной. Виновным на себя не признал, было осужден на 5 лет и 3 года поражения в правах. Велиль Бєлялов, крестьянин-единоличник из Карасубазарского района связывал голод с появлением колхозов, за что также получил 5 лет лишения свободы. Севастопольский моторист Антон Назаренко был арестован за то, что после возвращения из отпуска рассказывал сослуживцам, что на Украине люди умирают от голода[58]. В Керчи по обвинению в антисоветской агитации чекистами была арестована безработная Варвара Лола, в очереди у магазина сказавшая следующее: «они сволочи, сами нажрались, а на людей пухнущих от голода, внимания не обращают»[59].

7 апреля 1933 г. председатель Ивановского сельсовета сигнализировал чекистам о нелояльном поведении одного из крестьян, Емельяна Шаина, который был исключен из колхоза, имел связь с раскулаченными родителями и всячески дезорганизовывал работу, настраивая односельчан против власти. В частности, говорил, что «она неправильно руководит, людей голодом морит» и жаловался, что сам голодает. Затем отрезал кусок с павшей лошади и стал ходить по селу, показывая его и говоря: «смотрите, как нас Советская Власть кормит»[60].

Несмотря на высокий уровень недовольства, властям удалось удержать ситуацию под контролем. К концу 1933 г. социально-экономическая ситуация в регионе стабилизировалась. Следующий, 1934 г., охарактеризовался заметным смягчением репрессивной политики и некоторым улучшением качества жизни. Выросло производство товаров народного потребления, наладилось продовольственное снабжение. Сократилось число репрессированных за антисоветскую деятельность. Часть ранее высланных вернулась домой.

В общественной жизни Крыма наступил недолгий период затишья. Но это было затишье перед новой бурей.

[1] Пятнадцатый съезд ВКП (б). Москва. 2-19 декабря 1927 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов конференций и пленумов ЦК. Часть II. 1925-1953. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1953. – С.318

[2] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927—1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 1. Май 1927 — ноябрь 1929 // Под ред. В.Данилова, Р.Маннинг, Л.Виолы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. – С.147

[3] О хлебозаготовках текущего года и об организации хлебозаготовительной кампании на 1928/29 г. Резолюция объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП (б) от 11 апреля 1928 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов конференций и пленумов ЦК. Часть II. 1925-1953. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1953. – С.374

[4] Брошеван В.М. Симферополь: белые и темные страницы истории (1918-1945 гг.) Историко-документальный хронологический справочник. – Симферополь: ЧП ГУК, 2009. — С.123

[5] Сталин И.В. О хлебозаготовках и перспективах развития сельского хозяйства. Из выступлений в различных районах Сибири в январе 1928 г. (Краткая запись) // Сочинения. Т.11, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.4

[6] Брошеван В.М. Раскулачивание в Крыму (История в документах и материалах о выселении из Крымской АССР в 20-40-х годах XX столетия бывших помещиков-дворян и крупных землевладельцев, кулаков, ликвидированных как класс, в числе которых оказались и иностранноподданные.) – Симферополь, 1999. – С.7

[7] Там же. – С.28

[8] Сталин И.В. О правом уклоне в ВКП (б). Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. (Стенограмма) // Сочинения. Т.12, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.40

[9] Сталин И.В. К вопросам аграрной политики в СССР. Речь на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г. // Сочинения. Т.12, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.167-168

[10] Сталин И.В. К вопросу о политике ликвидации кулачества, как класса // Сочинения. Т.12, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.183

[11] Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918-1956: Опыт художественного исследования, Ч. VI // Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918-1956: Опыт художественного исследования, Ч. V-VII Екатеринбург: У-Фактория, 2008. — C.315

[12] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927—1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 2. Ноябрь 1929 — декабрь 1930 // Под ред. В.Данилова, Р.Маннинг, Л.Виолы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. – С.126

[13]Очерки истории Крымской областной партийной организации. — Симферополь: Таврия, 1981. – С.129

[14] Там же. – С.132

[15] Очерки по истории Крыма. Ч. III: Крым в период социалистического строительства (1921–1941 гг.) / под общ. ред. д.и.н. И.С. Чирвы. Симферополь: Крым, 1964.– С.86

[16] Там же – С.93

[17] Брошеван В.М. Симферополь: белые и темные страницы истории (1918-1945 гг.) – С.134

[18] Хазанов Г.И. Партийная организация Крыма в борьбе за победу колхозного строя // Борьба большевиков за упрочение Советской власти, восстановление и развитие народного хозяйства Крыма. — Симферополь, Крымиздат, 1958. – С.222

[19] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.90

[20]Маяк коммуны, №6 (2664), 6 января 1930.

[21] Маяк коммуны, № 4 (2662), 4 января 1930.

[22] Маяк коммуны, №6 (2664), 6 января 1930.

[23] Там же.

[24] Зарубин А.Г. Сопротивление «чрезвычайщине» в Крыму (1928 — 1931 гг.), или о последнем открытом проявлении недовольства сталинской политикой // Известия Крымского республиканского краеведческого музея, № 4. — Симферополь, 1993. — С.44−45

[25] Брошеван В.М. Раскулачивание в Крыму — С.91−92

[26] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.93

[27] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.94

[28] История Крыма. Т.2. – М.: Кучково поле, 2018. — С.497

[29] Очерки по истории Крыма. Ч. III — С.94

[30] Алтабаева Е.Б. Марш энтузиастов: Севастополь в 20−30 годы. — Севастополь: «Телескоп», 2008. — С. 249

[31] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Политические репрессии в Крыму (1920−1940 годы). — Симферополь, 2003. — С.39

[32] Пащеня В.Н. Развитие сталинской системы государственного управления в России и в Крыму в 1930-х годах: монография. 2-е изд. – Симферополь: ИП Зуева Т.В., 2018. — С.177

[33] Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. — М.: Собрание, 2004 — С.17

[34] Брошеван В.М. Раскулачивание в Крыму — С.12

[35] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Указ. соч.

[36] Фирсов П.П. Форос глазами Николая Ундольского. — Севастополь: «Арт-принт», 2008. — С.142

[37] Островская И.В. К вопросу о работе советского концентрационного лагеря на территории Георгиевского монастыря в феврале – марте 1930 г. // Материалы Научной конференции «Ломоносовские чтения» 2013 года и Международной научной конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «Ломоносов-2013» / Под ред. М.Э. Соколова, Г.А. Голубева, В.А. Иванова, Н.Н. Миленко, В.В. Хапаева. — Севастополь: ООО «Экспресс — печать», 2013. – С.85

[38] Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение. 1930—1940 гг. Книга I. М.: РОССПЭН, 2005 — С. 102-103

[39] Дремова Н. Ссыльные от рождения: три сестры-крымчанки отбывали срок на Соловках // Первая Крымская, № 202, 30 ноября/6 декабря 2007.

[40] Там же.

[41] История городов и сел Украинской ССР. Крымская область. — Киев, 1974. — С.43

[42] Последняя рукопись Сабри Айвазова. Дело партии «Милли Фирка». Документы свидетельствуют. Из серии «Рассекреченная память». Крымский выпуск. Том 1./ Под общ. ред. В.В.Пшеничного, Р.Н.Лесюка, С.В.Лунина, И.И.Полякова — Симферополь: издательство «ДОЛЯ», 2009. — С.5

[43] Очерки истории Крымской областной партийной организации – С.135; Хазанов Г.И. Указ. соч. – С.220

[44] Хазанов Г.И. Указ. соч. – С.219

[45] Там же. – С. 216

[46] Там же. – С.217

[47] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Указ. соч. — С.41

[48] Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. — М.: РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2010. — С.173

[49] Пащеня В.Н. Этнонациональное развитие в Крыму в первой половине XX века (1900−1945 гг.): Монография. — Симферополь, 2008. — С.51

[50] Ильина Л. Бабьи бунты в крымских селах // http://crimeanblog.blogspot.com/2010/07/babiy-bunt-v-krymu.html

[51] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927−1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 2. Ноябрь 1929 — декабрь 1930 // Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л.Виолы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. — С.43

[52] Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. – С.24

[53] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.97

[54] Там же. – С.99

[55] История городов и сел Украинской ССР. Крымская область — С.43

[56] Реабилитированные историей. Автономная республика Крым: Книга первая. — Симферополь: ИПЦ «Магистр», 2004. — С.23

[57] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Указ. соч. — С.44

[58] Омельчук Д.В. Усиление репрессий в Крыму в 1933 г. // Реабилитированные историей. Автономная Республика Крым: Книга пятая. — Симферополь: АнтиквА, 2008. – С.26

[59] Реабилитированные историей. Автономная республика Крым: Книга первая – С.25

[60] Реабилитированные историей. Автономная республика Крым: Книга первая – С.64

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

Д.В. Соколов. Голод в советском Крыму 1921-1923 гг.: причины, масштаб и последствия (ВИДЕО)

Первые годы после окончательного установления советской власти в ноябре 1920 г. являются для Крыма одними из наиболее страшных. С приходом большевиков начался красный террор, жертвами которого стали тысячи наших соотечественников. Волна насилия спала только весной 1921 г.

Но следом за тем на крымскую землю обрушилось новое ужасное бедствие.

Надо сказать, что после разоренной войной и продразверсткой материковой России Крым виделся победителям этаким оазисом изобилия. Примечательные строки оставил в своем дневнике военный комиссар 459-го Краснознаменного полка 51-й стрелковой дивизии Константин Телегин. По его свидетельству, встречая наступающие советские войска, «крестьяне целыми деревнями выходили навстречу с хлебом-солью и приглашали нас остановиться, пообедать. Когда же мы объясняли, что не можем останавливаться, они бежали в свои хаты, приносили хлеб, вареное мясо, фрукты, табак и все это на ходу передавали красноармейцам.

<…> В деревне Мамашай (ныне – с. Орловка – Д.С.) нас уже ожидали расставленные на улицах столы, накрытые белыми скатертями. Тут же в стороне в больших котлах варился обед. Обед был жирный и вкусный, с белым хлебом, его приготовили человек на 500, а нас было человек около полутораста»[i].

А вот каким в конце 1920 г. увидела симферопольский рынок прибывшая в Крым вместе с войсками красного Южного фронта артистка ЕвфалияХатаева:

«Ну, базар! Чего-чего там только нет! Горы фруктов – яблок красных, розовых, желтых, белых; чудесных душистых груш; каштана, рябины, мушмулы, винограда <…> всякой, всякой «вкуснятины»[ii].

Стараниями победителей от прежнего изобилия вскоре не осталось и следа.

Сегодня известно, как происходило переустройство жизни края на новых, «революционных», началах. Национализировались промышленные предприятия, банки, жилые дома. Проводились конфискации, организовывались кампании по «изъятию излишков у буржуазии», под видом которых шел неприкрытый грабеж.

«Отбирают последнее достояние, – сообщал 12 марта 1921 г. в письме, адресованном советскому наркому просвещения Анатолию Луначарскому живший в то время в Алуште писатель Иван Шмелев. – Требуют одеяло, утварь, припасы. Я отдаю последнее, у меня ничего своего, все от добрых людей – и то берут. Я болен, я не могу работать. Я имел только 1/4 фунта хлеба на себя и жену. Если бы не малый запас муки, я умер бы с голоду. Я не знаю, что будет дальше. Последнюю рубаху я выменяю на кусок хлеба. Но скоро у меня отнимут и последнее. У меня остается только крик в груди, слезы немые и горькое сознание неправды»[iii].

Был установлен запрет свободной торговли. Вводилась продразверстка. Отмененная решением Х съезда РКП (б) в марте 1921 г., она продолжалась в Крыму до июня. Причем, изъятие хлеба у крестьян проводилось в фантастических цифрах. Постановлением Крымревкома были утверждены следующие объемы продразверстки на 1921 г.: 2 млн. пудов продовольственного хлеба, 2,4 млн. пудов кормовых культур, 80 тыс. голов крупного и мелкого скота, 400 тыс. пудов фуража. Весной 1921 г. в качестве «излишков» изымали даже посевной фонд[iv].

Существенным фактором, усугубившим разруху в аграрном секторе Крыма, стала попытка создания совхозов на базе конфискованных помещичьих хозяйств, занявших до 1 млн. десятин земли, в то время как примерно 40% крестьян в Крыму оставались безземельными. При этом большая часть совхозной земли весной 1921 г. оказалась необработанной[v]. Дополнительную почву для голода создавала высокая концентрация на территории полуострова частей Красной армии, стянутых сюда из разных районов (вплоть до Сибири), снабжавшихся исключительно за счет местных жителей (чтобы обеспечить себя продовольствием, отдельные красноармейские отряды невозбранно занимались грабежами); и, покидая Крым, увозивших с собой значительное количество «трофейных» продуктов.

Еще одной причиной будущей катастрофы являлся режим чрезвычайного положения, установленный в Крыму сразу же после прихода большевиков осенью 1920 г. Путь за пределы полуострова блокировали заградительные отряды, и люди не могли свободно выехать в соседние губернии. Хотя 31 мая 1921 г. местные власти распорядились снять все заставы и запретили кому бы то ни было «под страхом строгой ответственности» задерживать и изымать сельскохозяйственные продукты «как у крестьян, так и у потребителей, приобретших их для личного потребления»[vi] – по меньшей мере, в первые месяцы данное указание во многом оставалось декларативным.

И даже выбираясь за продовольствием в соседние районы, жители полуострова рисковали на обратном пути быть ограбленными. Так, в телеграмме председателя СНК Крымской ССР С. Саида-Галиева, направленной 30 ноября 1921 г. в адрес ВУЦИК, сообщалось о том, что «крестьяне Джанкойского округа Крымской республики, ввиду острого продовольственного кризиса, обменивают свое живое и мертвое имущество на хлеб у крестьян Александрийской губернии, но при возвращении на границе у них хлеб отбирается комнезамами и Особыми пунктами ВЧК, и крестьяне Джанкоя остаются без имущества и без хлеба»[vii].

Наряду с человеческими, в трагедии голода весомую роль сыграли природные факторы. В период с 1920 по 1922 г. на полуостров обрушился ряд климатических катаклизмов, в числе которых были страшная засуха 1921 г., последовавшее за ней нашествие саранчи, и затяжные проливные дожди. В результате засухи погибло 42% посевов, 2/3 крупного рогатого скота, а уцелевшие посевы давали лишь несколько пудов с десятины[viii].

Вследствие нехватки посевного материала и засухи, хлеба на полуострове было собрано в 17 раз меньше, в сравнении с 1916 г. — 1400 тыс. пудов[ix].

Не привела к нормализации обстановки, которая сложилась в крымской деревне, и замена продразверстки продналогом. Установленный для полуострова план продналога пересматривать никто не собирался, и его взимание сопровождалось широким использованием карательных мер.

Уже весной 1921 г. в Крыму ощущался острый дефицит продовольствия.

«Продовольственное положение, – сообщал в своем докладе «О положении в Крыму» побывавший на полуострове в начале 1921 г. представитель народного комиссариата по делам национальностей Мирсаид Султан-Галиев, – ухудшается изо дня в день. Весь Южный район (потребляющий), населенный преимущественно татарским населением, в настоящее время буквально голодает. Хлеб дают лишь советским служащим, а остальное население как в городах, так и в деревнях абсолютно ничего не получает. В татарских деревнях наблюдаются уже случаи голодной смерти. Особенно усиливается детская смертность. На областной конференции женщин Востока делегатки-татарки указывали, что татарские дети «мрут как мухи»[x].

В это же время суточные сводки милиции фиксируют случаи суицида и попыток свести счеты с жизнью. Причиной, толкающей крымчан на столь отчаянный шаг, было плохое питание и условия жизни. Так, вечером 27 апреля 1921 г. жительница деревни Сюрень (ныне – Сирень) Евдокия Юрьева решила покончить с собой. Спустившись в подвал дачи, выстрелила в голову из револьвера, но осталась жива. При опросе женщина заявила, что ей «надоело жить, есть кукурузный хлеб и камсу и что револьвер она украла и не пожелала сказать у кого». Несостоявшуюся самоубийцу поместили в больницу[xi].

4 июля 1921 г. дежурный по управлению Севастопольской милиции в рапорте о происшествиях за истекшие сутки сообщал коменданту города, что в 4-м районе возле станции в бухту бросился инвалид Василий Кривашини. После извлечения его из воды на заданный ему вопрос Кривашини ответил, что причиной, побудившей его решиться на этот поступок, стал продовольственный голод («я инвалид, имея жену и 5 душ детей, получаю 1 фунт хлеба»)[xii].23 августа 1921 г. в Крым-балке вблизи Инкермана«гр. Травников убил двух своих сыновей 5 и 9 лет и покончил сам самоубийством. Причина – голод»[xiii].

Летом 1921 г. положение становилось все более угрожающим. Нехватку продуктов питания испытывали уже и крымские города.

Осенью 1921 г. гуманитарная катастрофа стала свершившимся фактом. Несмотря на тяжелую ситуацию, длительное время власти не уделяли ей достаточного внимания. Еще в декабре 1920 г. Крым получил наряды на отправку хлеба, причем, не только в центральные районы страны, но и в Одессу, Геническ и Скадовск. К середине января 1921 г. большая часть хлеба по этим нарядам была уже вывезена. Продовольствие с территории полуострова вывозили и в следующие месяцы – в рамках кампании помощи голодающим Поволжья. Изъятие «излишков» у населения летом и осенью 1921 г. в отдельных случаях проводилось без учета его насущных потребностей и в нарушение установленных норм. Примечательный документ выявлен нами в Архиве г. Севастополя (ГКУ АГС). 1 августа 1921 г. на заседании пленума Крымревкома обсуждался вопрос о продовольственном положении. Признав, что в связи с отсутствием транспорта, а также в результате «недопустимых распоряжений» председателей уездных ревкомов и исполкомов, «произведен значительный перерасход продовольствия», «изъятие сверх нормы хлеба», – участники пленума постановили довести до сведения нижестоящих органов власти, что «в будущем подобные действия будут сурово караться»[xiv].

Тем не менее, ситуация продолжала стремительно ухудшаться.

Первые случаи смерти от истощения были официально зарегистрированы в Крыму в ноябре 1921 г. За период с ноября по декабрь 1921 г. от голода погибло около 1,5 тыс. человек[xv].

Примерно в это же время сообщения о голоде становятся постоянной темой передовиц местных газет. Читателей информировали, что «число голодных весьма значительно и возрастает с каждым днем». При этом «смертные случаи на почве голода учащаются, голодная эпидемия развивается»[xvi].

Голод быстро охватил города и степную часть Крыма.

23 декабря 1921 г., в газете «Красный Крым» опубликовали серию сводок о борьбе с голодом. Факты, приводимые в них, были крайне тревожными. Сообщалось, в частности, об увеличении численности заболевших цингой, сыпным и брюшным тифом. В Керчи 21 декабря 1921 г. в Маяк-Салынском районе были зарегистрированы случаи смерти от голода. За неимением хлебных продуктов в Керченском округе хлебными суррогатами питались 19 728 человек; одномесячный запас продовольствия на 21 декабря 1921 г. имело 900 человек; двухмесячный — 5000 человек; трехмесячный — 3017 человек; четырехмесячный — 2020 человек; пятимесячный — 6-8 тыс. человек[xvii].

Опираясь на явно завышенные данные крымских властей (в Москву доложили, что получен урожай в 9 млн. пудов зерна, в то время как фактически было собрано лишь 2 млн. пудов[xviii]), центр долгое время отказывался признавать полуостров голодающим районом. Обращения крымчан в столичные инстанции оставались безрезультатными: их мольбы и призывы о помощи тонули в бюрократической волоките. Только 4 января 1922 г. Севастопольский, Ялтинский и Джанкойский округа были объявлены неурожайными. Но даже после этого Наркомат продовольствия (Наркомпрод) РСФСР установил для крымской деревни продналог на 1,2 млн. тонн зерна. При этом крестьянам запрещали засевать поля для его внесения. О голоде в Крыму было объявлено лишь 16 февраля 1922 г.[xix]

Свидетельство поэта Максимилиана Волошина:

«…сейчас пуд хлеба стоит уже 2 миллиона (а в центре голода в Самарском уезде — 300 тыс<яч> ), — сообщал он в своем письме матери, датированным 15 января 1922 г. — На рейде стоят суда с американской мукой, но им не дозволяют разгрузиться, т<ак>к<ак> они имеют наглость просить за пуд 120 тыс. руб. Какая же прибыль будет для государства, если покупать за 120 тыс., продавая пуд только за 2 миллиона? Поэтому им Внешторг заявляет, что «крымский пролетарий предпочитает лучше голодать, чем обогащать иностранных спекулянтов». С севера из Украины муку тоже не пропускают в Крым. Отсюда же продукты вывозятся целыми поездами»[xx].

Пик голода пришелся на март 1922 г., когда основная масса голодающих была предоставлена сама себе.

– отмечалось в отчете Крымского экономического совещания Совету Труда и Обороны по состоянию на 1 апреля «Стадия эта,1922 г., – отличается полным расстройством всех моральных начал и установленных законов человеческого общежития: идут повсеместно грабежи, кражи, убийства и мошенничества. Бандитизм, как один из спутников голода, дошел до высшей точки своего развития»[xxi].

Больницы полуострова были переполнены голодающими, которые умирали от истощения. В 1921–1922 гг. в одном только Феодосийском уезде, по официальной статистике, голодало 49 тыс. человек[xxii].

В течение всей весны 1922 г. количество голодающих неуклонно продолжало расти. Так, если в апреле 1922 г. их численность составляла от 347 (174 тыс. взрослых и 173 тыс. детей)[xxiii] до 377[xxiv] тыс. человек, то в мае в Крыму голодало уже более 400 тыс. человек (т.е. 60% населения Крыма[xxv]), из них 75 тыс. умерли голодной смертью[xxvi]. Летом 1922 г. общее число голодающих снизилось, однако с осени того же года вновь стало расти. В ноябре 1922 г. голодало 90 тыс. человек, в декабре – до 150 тыс., 40% взрослого населения[xxvii]. В последующие месяцы положение в Крыму оставалось столь же тяжелым. Так, в марте 1923 г. вЕвпаторийском округе голодало 35% населения. Громадные размеры голод принял и в Керченском округе: в одном только Ленинском районе, насчитывающем 13 тыс. жителей, голодало 10 тыс. человек[xxviii].

Ужас происходящего передают архивные документы и свидетельства очевидцев.

«Продовольственное положение Крыма нисколько не улучшилось, — сообщалось в суточной сводке ЧК от 3 февраля 1922 г. — Во всех округах крестьяне голодают по-прежнему. В Сарабузском, Карасубазарском, Мамут-Султанском, Булганакском районах население режет последний скот для того, чтобы не умереть с голода. Режет коров, овец и лошадей. Едят лошадей, павших от бескормицы и болезней. На почве голода участились случаи смерти…<…>Во всех деревнях от голода же — масса больных, опухших и взрослых, и детей. Помощь голодающим почти не оказывается»[xxix].

Спустя десять дней, 13 февраля, в сводке ЧК констатировалось, что массовый голод в Крыму «достигает все более и более грандиозных размеров. Бич этот занимает крымскую деревню.В Бахчисарайском районе ежедневно умирает 25−30 человек голодной смертью. Особенно растет число голодающих в деревне Феодосийского округа, где в Судакском районе голодают все поголовно, так как посевная площадь там слишком мала и хлеба своего нет»[xxx].

«Судак, Ст<арый> Крым погибают от голода, — писал М.Волошин матери 12 февраля 1922 г. -И помочь им нельзя, т<ак> к<ак> никакие припасы доставлены туда быть не могут. Да их и нет. <…> Единственное спасение для судачан- это бежать, переезжать в Феодосию. Но и в Феодосии люди помирают ежедневно на улицах. Трупы не хоронятся: некому рыть могилы. Их едят кошки в мертвецкой. Кошек едят люди. На улицах рев голодных»[xxxi].

Это февраль 1922 г. В следующем месяце, сообщалось в суточной сводке ЧК от 3 марта, «ужасы голода начинают принимать кошмарные формы. Людоедство становится обычным явлением. <…> Но если в городах заметны кой-какие признаки помощи, то в деревнях голодающие оставлены абсолютно на произвол судьбы»[xxxii].

Страшное бедствие не только уносило человеческие жизни, но и отменяло нравственные законы. Обычным явлением становится людоедство. Так, в Бахчисарае милицией арестована семья цыган, зарезавших четырех детей и из их мяса сваривших суп. В Карасубазаре (ныне – Белогорск) мать зарезала своего 6-летнего ребенка, сварила его и начала есть вместе с 12-летней дочкой. Женщина была арестована и на допросе в милиции лишилась рассудка. После отправления в больницу она скончалась[xxxiii]. В том же Карасубазаре милиция обнаружила склад, на котором были найдены 17 засоленных трупов, преимущественно детей[xxxiv].

«Общее положение Крыма – катастрофично, — делился своими впечатлениями М.Волошин в письме от 12 марта 1922 г., адресованном писателю Викентию Вересаеву и его жене Марии Смидович. — На улицах картины XIV века — городов во время Черной Смерти иголода. Ползают по тротуарам умирающие, стонут под заборами татары («ревки» их называют). Валяются неубранные трупы. Могил на кладбище некому рыть. Трупы валятся в общий ров — голые. Из детских приютов вытряхают их мешками. Мертвецкие завалены. На окраине города по овражкам устроены свалки трупов. Видят там и трупы с обрезанным мясом. Трупоедство было сперва мифом, потом стало реальностью. Колбаса и холодец из человеческого мяса были констатированы на рынке, так же как и похищение трупов на колбасу <…>. Американцы выгружают кукурузу для Саратова и провозят через Крым. Здесь не остается. Вокруг вагонов толпы мальчишек, собирающих зерна. По ним стреляют. Вчера почти на моих глазах снесли с одного череп. В городском саду валялось двое с перебитыми ногами — рубили деревья и т.д. В уезде все значительно хуже. Некоторые из самых богатых сел вымирают поголовно (Салы, Цюрихтапь); Судак ужасен. Коктебель, сравнительно, — оазис: там деревня не голодает. В Судаке за несколько фунтов муки режут. Это самое страшное и проклятое место за эти годы. Засевов нигде и никаких. Лошади съедены. (На весь Судак одна лошадь.) Самое худшее положение татар. Продналог был в Крыму взят полностью, и большинство тайников для хлеба было обнаружено. Отсюда этот голод в деревнях. Те, у кого и есть спрятанное, теперь не решаются доставать»[xxxv].

Свидетельство поэта дополняют дневниковые записи за 1922 г. феодосийского гимназиста Германа Гауфлера:

«31 марта

Голод наступил ужасный. В город из Судака привезли под арестом женщину, которая съела своего ребенка. Лошадей почти всех съели, так что водовоз сам возит свою бочку. Собак и кошек крадут, чтобы из них сделать колбасу. <…>Почти все наши знакомые голодают. <…>

Учителя получили паек: по 21 фунту муки, 1 1/2 бараньего сала и по 31 соленой скумбрии. Один учитель был страшно голоден. Получив паек, он сразу много съел и умер.

<…>

13 мая

<…>

Развилось страшное людоедство. Цыгане ловят, убивают и солят детей. На днях было такое дело: одна дама с ребенком пришла в лавку на базаре. Ребенок вышел на порог лавки, дама вышла и увидела, что ребенка нет. Она упала в обморок. Люди, бывшие здесь, побежали за ее мужем и вместе с ним побежали в погоню. Наконец, ее муж нагнал на Земской улице цыгана, несшего его ребенка. Он вцепился в горло цыгана и отнял ребенка.

<…>

10 июня

Голод очень большой. На базаре и около пекарен стоят вереницы голодных, которые просят хлеба. На базаре каждый день кражи: то мальчишка выхватит кусок, а то и весь хлеб из рук, то у торговца из-за спины тащат что-нибудь. Как-то я присутствовал при такой сцене: девушка вынесла из пекарни 5-6хлебов, вдруг к ней подлетели два мальчишки, выбили хлеб из рук, начали рвать хлебы и тащить куски, но тут вышел мужчина и прогнал их.

Голодного можно сразу отличить, у него какое-то зеленое лицо и какие-то странные глаза: они выражают безумие и смотрят как-то неподвижно. Голод толкает и на убийства, и на грабежи, и даже на людоедство. А говорят, что тот, кто раз съел человеческого мяса, тот не может есть что-нибудь другое, а хочет только человечины, и это его толкает на новое убийство.

От голода очень много умирает людей. Каждый день по улицам ездит линейка с громадным привинченным к ней гробом из цинка. Умерших собирают туда, а потом вываливают в общую могилу, а иногда и с неумершими еще поступают так же»[xxxvi].

В то время когда большинство населения полуострова голодало или жило впроголодь, партийные и советские кадры, хотя отчасти и испытывали определенные затруднения в снабжении продовольствием, в сравнении с остальными крымчанами они находились в привилегированном положении. Являясь опорой коммунистической власти, ответственные работники снабжались особыми продовольственными пайками.

Вот только одна ведомость на получение продуктов питания служащими судебных органов Севастополя в апреле 1922 г. На 40 человек было выдано: 27 пудов 30 фунтов муки, 6 пудов 19 фунтов мяса и рыбы, 8 ¼ фунтов кофе. Из всех полученных продуктов в адрес Помгола было передано 1 пуд 5 фунтов муки. Таким образом, на одного работника выдали: по 10 кг 600 г муки, по 2 кг мяса и рыбы, по 80 г кофе[xxxvii].

Спустя несколько месяцев, 21 декабря 1922 г., секретарь ЦК РКП (б) Валериан Куйбышев подписал строго секретный документ:

«Предложить Крымобкому использовать переводимые кредиты для взаимопомощи в первую очередь для удовлетворения нужд коммунистов голодающих районов… (Выделено мной — Д.С.) Предложить ЦК Последгола выяснить вопрос о возможности оказания помощи коммунистам голодающих районов Крыма и (в) случае необходимости перевести для этой цели Последголу Крыма соответствующие средства». До этого КрымПомгол выделял 1% от имеющегося в фонд помощи коммунистам. В феврале 1923 г. Президиум КрымЦКПомгола, по решению центра, выделил для голодающих коммунистов 300 тысяч рублей дензнаками и 10 тысяч пудов хлеба[xxxviii].

В то же время, нельзя сказать, что власти совсем ничего не предпринимали для преодоления последствий трагедии. Еще 1 декабря 1921 г. Президиум КрымЦИКа по собственной инициативе создал Центральную республиканскую комиссию помощи голодающим — КрымПомгол, которая ввела ряд налогов, осуществила сбор добровольных пожертвований, организовала пункты питания. В деревнях функционировали комитеты взаимопомощи, вынесшие на себе всю тяжесть первых месяцев голода[xxxix].

К началу 1922 г. КрымПомголом для голодавших было закуплено 30 тыс. пудов хлеба внутри страны и 60 тыс. пудов за ее пределами, 20 тыс. пудов зернофуража. В мае 1922 г. на содержании КрымПомгола находились 200 тыс. голодавших. За весь 1922 г. комиссией было выдано 1 481 127 пайков[xl].

Помощь голодавшим оказывали и заграничные организации, прежде всего Американская администрация помощи (АРА). АРА открыла 700 столовых по всему Крыму. Как дар народа США голодающему населению было пожертвовано 1 млн. 200 тыс. пудов продуктов. По состоянию на 1 сентября 1922 г. АРА кормила 117 276 тыс. взрослых, 42 293 ребенка, 3100 больных[xli].

Помимо АРА, голодающим также помогали Международный комитет рабочей помощи голодающим в Советской России при Коминтерне (Межрабпомгол), международное общество «Верельф», еврейский «Джойнт», миссии Фритьофа Нансена, Папы Римского, американские квакеры, немецкие меннониты, зарубежные крымскотатарские, мусульманские благотворительные общества. Вместе с тем реальные результаты деятельность всех перечисленных выше организаций стала приносить лишь с апреля 1922 г., когда на территории полуострова голодной смертью уже умерли многие тысячи жителей.

Оказание помощи голодающим стало для властей удобным предлогом для наступления на Русскую Православную Церковь.

23 февраля 1922 г. советским правительством был принят декрет о принудительном изъятии церковных ценностей. Стараясь не отставать в столь важном революционном деле от центра, 4 марта 1922 г. II сессия КрымЦИК постановила: немедленно изъять все ценности из монастырей и церквей.

30 марта 1922 г. вышло распоряжение, предписывающее всем православным храмам в течение 36 часов с момента получения циркуляра опечатать все ценности, сдать их в Наркомфин и сообщить об исполнении в 6-часовой срок. А поскольку за время революции и Гражданской войны все храмы епархии были в той или иной степени обворованы, к циркуляру было сделано дополнение, согласно которому лица, являющиеся хранителями церковных ценностей «по своему юридическому или фактическому положению», привлекались к ответственности «наравне с совершителями краж».

22 апреля 1922 г. состоялось заседа­ние Севастопольского Совета, на котором был заслушан доклад комиссии по изъятию ценностей. В апреле 1922 г. начали изымать из ризниц севастопольских храмов «ценности богослужебного и другого церковного имущества из золота, серебра, драгоценных камней». Обрисовав «борьбу с темными людь­ми, которые благодаря своей темноте стано­вились на защиту духовенства», местная газета сообщила, что было обследовано 32 храма, описей церков­ного имущества до 1917 г. нигде не обнару­жили, и в 28 церквях ценности изъяли[xlii]. В одном только Херсонесском Свято-Владимирском монастыре изъяли около 90 предметов, а также лом драгоценных металлов[xliii].

В местной печати была развернута кампания по дискредитации духовенства, которое обвиняли в бездушии, алчности и нежелании помочь голодающим.

Тем не менее, деятельность государства и международных организаций со временем дала положительный результат. К лету 1923 г. голод, наконец, ушел в прошлое. Но его последствия заявляли о себе еще долго.

Трудно преуменьшить тот страшный урон, который в результате голода был нанесен экономике региона, и особенно крымской деревне, чье состояние и прежде было чрезвычайно плачевным. Количество садов и виноградников в Крыму к 1923 г. сократилось с 17,4 до 15,9 тыс. га, поголовье скота уменьшилось более чем вдвое: с 317,7 до 145,6 тыс. голов. Посевные площади, в 1922 г. составлявшие 625,3 — в 1923 г. насчитывали лишь 224,4 тыс. га[xliv].

Но самыми страшными, были, без сомнения, людские потери.

«Последствия голода, — указывалось в отчете Крымского ЦИКа за 1922 г., — проявились во всех областях жизни и заключались в гибели от голода громадного количества живой рабочей силы — рабочих и крестьян, в гибели почти ¾ всего рабочего скота, в полном разорении большого количества (до 13 проц.) крестьянских хозяйств, в сильном экономическом ослаблении остальных, в увеличении безработицы как следствия этого кризиса и, наконец, в крайней дефицитности нашего местного бюджета (доходы покрывали только одну треть расходов)»[xlv].

В результате страшного бедствия население полуострова сократилось с 719 531 до 569 580 человек[xlvi]. Свыше 50 тыс. человек в 1923 г. покинули Крым, перебравшись в более благоприятные районы[xlvii]. Многие деревни горного Крыма вымерли практически полностью. На долгие годы бичом жизни Крыма станет массовая детская беспризорность. Окончательно преодолеть последствия трагедии удалось лишь к середине 1920-х гг.

Анализ вышеизложенного со всей уверенностью позволяет охарактеризовать происходившее в Крыму в начале 1920-х гг. как самую настоящую гуманитарную катастрофу. Вызванная в значительной мере природными факторами (невиданной за последние 50 лет засухой лета 1921 г., нашествием саранчи и проливными дождями 1922 г.), трагедия голода усугублялась преступной политикой власти.

Игнорируя интересы крымчан, сторонники «диктатуры пролетариата» руководствовались соображениями целесообразности и пользы правящему режиму. Проводи большевики иную политику, кто знает, возможно, трагедия не приобрела бы столь ужасный размах. Так или иначе, гуманитарная катастрофа в Крыму была использована для укрепления коммунистической власти, для которой собственное господствующее положение было важнее.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия