НАЦИОНАЛЬНАЯ ДИКТАТУРА ПО ИВАНУ ИЛЬИНУ (к 135-летию великого русского национального мыслителя).

Многое из происходящего сегодня объясняется защитной реакцией на десятилетнее попрание либерал-радикалами национального достоинства русского народа-государствообразователя и разрушение российской государственности. Доведенный до грани уничтожения российский национально-государственный организм закономерно стремится к самосохранению через консолидацию власти, укрепление государства, усиление национального самосознания русского большинства страны. Это неизбежный результат содеянного в прошлом, но от современников зависит то, какую форму приобретут эти процессы. Кто-то из политиков будет игнорировать эти объективные тенденции, чем приговорит себя к маргинализации. Кто-то же будет демагогически разыгрывать патриотическую карту и на новой волне рваться к власти во имя шкурных интересов. Но само начало созидательных процессов говорит о том, что формируется поколение политиков-государственников, которые понимают, что возрождение России пролагается только через возрождение государственности. Понимание сути происходящего помогает созидательно ориентироваться и избегать опасностей.

В этом смысле очень актуальны исследования русского философа Ивана Александровича Ильина, который еще в конце сороковых годов описал объективные тенденции переходного периода — после неизбежного распада коммунистического режима. Прежде всего, для российской истории очевидно, что «Такие пространства, такое число народностей, таких склонных к индивидуализму людей можно сплотить исключительно централизованным единым государством, можно удержать исключительно авторитарной (не путать с тоталитарной) формой правления. Россия может иметь собственные, самостоятельно возникающие организованные формы авторитарного государства и демократического государства — в единстве. Именно этим — не случайностью и не деспотией московского центра — объясняется то, что Россия на протяжении веков оставалась монархией, притом все сословия и профессиональные цеха вырабатывали и практиковали своеобразные формы самоуправления» (И.А.Ильин). Иван Ильин был убежден, что переход от коммунизма к органичной для России государственности возможен только через национальную диктатуру, — не собственно диктатуру, но авторитарный режим. Ибо только просвещенный авторитаризм или демократическая, либеральная диктатура может избежать послекоммунистического хаоса, охлократии, которые неизбежно заканчиваются приходом диктатора. Понятно, что потрясения девяностых годов резко сузили возможности для возрождения России, но и многому научили. Во всяком случае, сейчас неизмеримо больше людей, способных услышать пророческие суждения русского философа.

И.А.Ильин в книге «Наши задачи» предупреждал о гибельности демократических соблазнов после падения коммунистического режима, когда в обществе не будет никаких предпосылок для демократии:
«Русский народ выйдет из революции нищим. Ни богатого, ни зажиточного, ни среднего слоя, ни даже здорового, хозяйственного крестьянина — не будет вовсе. Нищее крестьянство, пролетаризованное вокруг «агрофабрик» и «агрогородов»; нищий рабочий в промышленности; нищий ремесленник, нищий горожанин… Это будет народ «бесклассового общества»; ограбленный, но отнюдь не забывший ни того, что его ограбили, ни того, что именно у него отняли, ни тех, кто его подверг «экспроприации»… Все будут бедны, переутомлены и ожесточены. Государственный центр, ограбивший всех, исчезнет; но государственная монетная единица, оставшаяся в наследство наследникам, будет обладать минимальной покупательной силой на международном рынке и будет находиться в полном презрении на внутреннем рынке. И трудно себе представить, чтобы государственное имущество, награбленное и настроенное, было оставлено коммунистами в хозяйственно-цветущем виде: ибо оно, по всем видимостям, пройдет через период ожесточенной борьбы за власть. Итак, предстоит нищета граждан и государственное оскудение: классическое последствие всех длительных революций и войн… Подорваны все духовные и все социальные основы демократии — вплоть до оседлости, вплоть до веры в труд, вплоть до уважения к честно нажитому имуществу. В клочки разодрана ткань национальной солидарности. Повсюду скопилась невиданная жажда мести. Массы мечтают о том, чтобы стряхнуть с себя гипноз подлого страха и ответить на затяжной организованный террор бурным дезорганизованным террором».

Таково неизбежное состояние России после десятилетий коммунистической диктатуры. Ильин предвидел, что в этих условиях явятся силы, которые попытаются использовать политическую инфантильность общества и увлечь его болотными огнями псевдодемократии:
«И в этот момент им предложат: 1. «Демократическую свободу»; 2. «Право всяческого самоопределения» и 3. «Доктрину народного суверенитета». Кто же будет отвечать за неизбежные последствия этого?.. Лозунг «демократия немедленно и во что бы то ни стало» один раз привел уже в России к тоталитарной диктатуре. Он грозит такой же диктатурой и впредь, но уже антикоммунистической… Или они попытаются создать новый «демократический фашизм», чтобы, воспевая свободу, попирать ее от лица новой, неслыханной в истории псевдодемократии?.. Если что-нибудь может нанести России, после коммунизма, новые, тягчайшие удары, то это именно упорные попытки водворить в ней после тоталитарной тирании демократический строй. Ибо эта тирания успела подорвать в России все необходимые предпосылки демократии, без которых возможно только буйство черни, всеобщая подкупность и продажность, и всплывание на поверхность все новых и новых антикоммунистических тиранов… Если в народе нет здравого правосознания, то демократический строй превращается в решето злоупотреблений и преступлений. Беспринципные и пронырливые люди оказываются продажными, знают это друг про друга и покрывают друг друга: люди творят предательство, наживаются на этом и называют это «демократией»».

Как видим, анализ И.А.Ильина оказался очень злободневным. Какой же выход видел философ в этой ситуации?
«И вот когда после падения большевиков мировая пропаганда бросит во всероссийский хаос лозунг: «Народы бывшей России, расчленяйтесь!» — то откроются две возможности: или внутри России встанет русская национальная диктатура, которая возьмет в свои крепкие руки «бразды правления», погасит этот гибельный лозунг и поведет Россию к единству, пресекая все и всякие сепаратистские движения в стране; или же такая диктатура не сложится, и в стране начнется непредставимый хаос передвижений, возвращений, отмщений, погромов, развала транспорта, безработицы, голода, холода и безвластия. Тогда Россия будет охвачена анархией и выдаст себя с головой своим национальным, военным, политическим и вероисповедным врагам… Пройдут годы национального опамятования, оседания, успокоения, уразумения, осведомления, восстановления элементарного правосознания, возврата к частной собственности, к началам чести и честности, к личной ответственности и лояльности, к чувству собственного достоинства, к неподкупности и самостоятельной мысли, — прежде чем русский народ будет в состоянии произвести осмысленные и непогибельные политические выборы. А до тех пор его может повести только национальная, патриотическая, отнюдь не тоталитарная, но авторитарная — воспитующая и возрождающая — диктатура… После большевиков Россию может спасти — или величайшая государственная дисциплинированность русского народа или же национально-государственно-воспитывающая диктатура… Спасти страну от гибели может только строгий авторитарный (отнюдь не тоталитарный!) режим… При таких условиях национальная диктатура станет прямым спасением, а выборы будут или совсем неосуществимы, или окажутся мнимыми, фикцией, лишенной правообразующего авторитета».

Конечно, современное сознание пугает термин «диктатура», но в сочетании с определением «национальная» это понятие обретает у Ильина глубокий и актуальный для нас смысл:
«…Многие думают:… или тоталитарная диктатура — или формальная демократия. А между тем в самой этой формулировке уже указываются новые исходы: 1. Диктатура, но не тоталитарная, не коммунистическая; диктатура, организующая новую неформальную демократию, а потому демократическая диктатура; не демагогическая, «сулящая» и развращающая, а государственная, упорядочивающая и воспитывающая; не угасающая свободу, а приучающая к подлинной свободе. 2. Демократия, но не формальная, не арифметическая. Не прессующая массовые недоразумения и частные вожделения; демократия, делающая ставку не на человеческого атома и не безразличная к его внутренней несвободе, а на воспитываемого ею, самоуправляющегося, внутренне свободного гражданина; демократия качественности, ответственности и служения — с избирательным правом, понятым и осуществленным по-новому. А за этими двумя возможностями скрывается множество новых политических форм в разнообразнейших сочетаниях. Начиная с новой, творческой, чисто русской народной монархии».
Очевидно, что ельцинский режим девяностых годов сочетал признаки как раз противоположные — худшее из диктатуры и карикатурное из демократии. Это диктатура именно демагогическая, сулящая и развращающая, угасающая свободу, а не приучающая к подлинной свободе; демократия же сегодня — только формальная, арифметическая, прессующая массовые недоразумения и частные вожделения, безразличная к внутренней свободе человека. Какова миссия национальной диктатуры?

«Только такая диктатура и может спасти Россию от анархии и затяжных гражданских войн. Чтобы приучить людей к свободам, надо давать их столько, сколько они в состоянии принять и жизненно наполнить, не погубляя себя и своего государства; безмерная и непосильная свобода всегда была и всегда будет — сущим ядом. Чтобы пробудить правосознание в народе, надо воззвать к его чести, оградить его от погромных эксцессов властными запретами и предоставить на усмотрение народа не более того, чем сколько он сумеет поднять и понести, не погубляя себя и своего государства. Безмерные полномочия никогда не приводили к добру, а только вызывали политическое опьянение и разнуздание страстей. И ныне ни одна государственная конституция не предоставляет ни одному народу таких полномочий… Чтобы приучить людей к государственно-верному изволению, надо начинать с ограниченного права голоса: давать его только оседлым, только семейным, только работящим, только никогда не служившим компартии, только возрастно зрелым, только приемлемым и для избирателей и для национальной власти. Иными словами: надо начинать с системы не имущественных цензов, обеспечивающих необходимый минимум почвенности, честности и государственного смысла, с тем чтобы в дальнейшем, по мере оздоровления народа и страны, расширять круг голосующих. Все остальное было бы доктринерским безумием и погублением России… Твердая, национально-патриотическая и по идее либеральная диктатура, помогающая народу выделить кверху свои подлинно лучшие силы и воспитывающая народ к трезвлению, к свободной лояльности, к самоуправлению и к органическому участию в государственном строительстве,.. верность обязательствам и договорам, чувство собственного достоинства и чести».
На что может опираться национальная диктатура? Чего она требует у национального лидера?

«Сократить период самочинной мести, бесчинной расправы и соответствующего нового разрушения — сможет только национальная диктатура, опирающаяся не верные войсковые части и быстро выделяющая из народа наверх кадры трезвых и честных патриотов… Диктатору, спасающему страну от хаоса, необходимы: воля, сдерживаемая чувством ответственности, грозное импонирование и всяческое мужество, военное и гражданское… Сущность диктатуры в кратчайшем решении и в полновластии решающего. Для этого необходима одна, личная и сильная воля. Диктатура есть по существу своему учреждение военно-образное: это есть своего рода политическое полководчество, требующее глазомера, быстроты, приказа и повиновения… Никакой коллегиальный орган не овладеет хаосом, ибо он сам оп себе уже заключает начало распада… В час опасности, беды, смятения и необходимости мгновенных решений-приказов — коллегиальная диктатура есть последняя из нелепостей… Диктатура имеет прямое историческое призвание — остановить разложение, загородить дорогу хаосу, прервать политический, хозяйственный и моральный распад страны. И вот есть в истории такие периоды, когда бояться единоличной диктатуры значит тянуть к хаосу и содействовать разложению… Во главе становится единоличный диктатор, делающий ставку на духовную силу и на качество спасаемого им народа… Эту ставку на свободную и благую силу русского народа должен сделать будущий диктатор. При этом качеству и таланту должна быть открыта дорога вверх с самого низа. Необходимый отбор людей должен определяться не классом, не сословием, не богатством, не пронырливостью, не закулисными нашептами или интригами и не навязыванием со стороны иностранцев, — а качеством человека: умом, честностью, верностью, творческой способностью и волею. России нужны люди совестливые и храбрые, а не партийные выдвиженцы и не наймиты иноземцев… Итак, национальный диктатор должен будет: 1. Сократить и остановить хаос; 2. Немедленно начать качественный отбор людей; 3. Наладить трудовой и производственный порядок; 4. Если нужно будет, оборонить Россию от врагов и расхитителей; 5. Поставить Россию на ту дорогу, которая ведет к свободе, к росту правосознания, к государственному самоуправлению, величию и расцвету национальной культуры».

Сверхзадача подлинного национального лидера — духовная: пробудить творческие силы народа и создать условия для их оформления в органичные для России политические институты.
«Политика имеет задания: властно внушаемая солидаризация народа, авторитетное воспитание личного, свободного правосознания. Оборона страны и духовный расцвет культуры; созидание национального будущего через учет национального прошлого, собранного в национальном настоящем… Современный русский политик начертит нам строй, в котором лучшие и священные основы монархии впитают в себя все здоровое и сильное, чем держится республиканское правосознание. Он начертит нам строй, в котором естественные и драгоценные основы истинной аристократии окажутся насыщенными тем здоровым духом, которым держатся подлинные демократии. Единовластие примирится с множеством самостоятельных изволений; сильная власть сочетается с творческой свободой; личность добровольно и искренно подчинится сверхличным целям и единый народ найдет своего личного главу, чтобы связаться с ним доверием и преданностью. И все это должно совершиться в вековечных традициях русского народа и русского государства. И притом — не в виде «реакции», а в формах творческой новизны. Это будет новый русский строй, новая государственная Россия».

Все это может звучать утопично, но при углубленном раздумье, однако, оказывается ближе к реальности, чем многое из нынешнего. Реальности, конечно, истинной, а не фантасмагорической, каковая сегодня «правит бал». То, к чему призывает Ильин, конечно, идеал. Но этот сверхидеал способен подвигнуть народ на спасающее сверхусилие.
Мы видим, что отечественный философ провидел происходящее и предвидел грядущее. Но напрасно было бы искать у него панацею. Это не рецепты спасения, а ясный анализ ситуации и четкие формулировки наших задач. Как и должно быть, все это ставит еще больше вопросов, но, главное, побуждает к творческой борьбе за спасение своего отечества.

В.В. Аксючиц

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Что может стать нашей национальной идеей в России?

Сейчас активно ведется поиск общенациональной идеи, причем такой, которая бы сплотила наше государство. Много говорится о «нравственном государстве», но о какой нравственности ведется речь и какие подмены и ловушки тут встречаются? В чем смысл истинного патриотизма, и как он сочетается с христианством? Историк Павел Кузенков считает, что во многом ответы на эти вопросы может подсказать нам опыт византийской цивилизации. Обо всем этом – беседа с ним.

– Павел Владимирович, поиск нашей национальной идеи ведется уже довольно продолжительное время – по крайней мере, столько, сколько существует постсоветская Россия. Многие задаются вопросами: что должно быть основанием нашей государственной политики? какова миссия России? В последнее время, читая книги и статьи, смотря телепрограммы, я заметил, что некоторые эксперты предлагают в качестве такой национальной идеи Православие. Правы ли они? Может ли Православие быть основой государственной политики? Есть ли в этом рациональное зерно?

– Чтобы разобраться во всем этом, я предлагаю обратиться к византийскому опыту. Тысячелетняя история православного царства позволяет понять и суть этого спора, и те подходы, которые здесь возможны. Но прежде всего надо понять вот что: есть идеология и есть идеал – нельзя их смешивать. Православие всегда было идеалом и для византийского государства, и для византийского общества. И идеалом Православие остается для всех христиан во все времена – здесь никакого предмета для спора нет. Иное дело идеология. Идеология возникает там, где идеал начинает играть техническую роль, роль некоего инструмента сплочения общества, сплочения нации, то есть фактически вводится в политическую плоскость. Собственно идеологии и возникают на фоне отхода от религии – в XVIII, XIX, XX веке, особенно в XX веке, когда государство пытается сплотить нации на основе нерелигиозных институтов, нерелигиозных ценностей, когда идеал утрачен. Тот идеал, который ранее являлся даже не государственным, а общенародным стержнем сплочения – стержнем, на котором держалось национальное самосознание – национальное в широком смысле слова, а не этническое. Имперское, если говорить о Византии, народное, общенародное.

– И чем отличается этот, как вы выразились, стержень от инструмента?
– Идеал не может быть средством для манипулирования, им нельзя двигать, им нельзя пользоваться, он существует как данность – как данность самоценная. Более того, самая высшая по своей ценности. И это то, что вне политики, вне государства. Это вообще краеугольный элемент византийской системы общественности. Государству уделено свое место в Церкви, но государство не пользуется идеологией; для сплочения народа оно опирается на традиционные ценности, ключевой из которых является, конечно, патриотизм, любовь к родине, то, что еще в Древней Греции считалось основой любого общественного организма, «филия» – братская любовь людей друг к другу и любовь к своей стране, к своей земле, своему Отечеству. Та любовь, которая заставляет их жертвовать своими личными или семейными интересами в пользу общества, которая создает общественный организм. Но это не идеология. Это некие базовые ценности, которые освящены многовековой историей, и они сплачивают людей как политическое сообщество.

Церковь принимает политическое сообщество как данность, как бы получает его из рук государства – для того, чтобы вести дальше. Она показывает людям тот высокий идеал, к которому люди стремятся, – идеал Царствия Небесного. И очень важно, что Церковь не манипулируется государством, она никаким образом не связана с ним ни дисциплинарно, ни даже законодательно. Это очень важный момент! С самого начала служения апостолы, как и Сам Господь заповедовал это, строили некое неотмирное общество. Оно было не от мира сего. Они создавали Церковь как организацию, которая по сути своей не мирская. Это очень важно не упускать. И Сам Господь говорил апостолам, что если мир возлюбит вас, то, значит, вы утратили свою основную задачу, то есть плохо с ней справляетесь. Мир должен реагировать на вас болезненно, потому что мир болен, и вы, как врачи, исцеляя его, причиняете ему боль, приносите какие-то даже страдания. Эти страдания во благо, и очень важно не идти на поводу у мира, не действовать так, чтобы было комфортно…

– А чем характеризуется новоевропейское мировоззрение? И чем оно принципиально отличается от христианского?
– В новой Европе, начиная с XVIII века, с эпохи Просвещения, во главу угла ставятся два элемента. Во-первых, национализм – nation, people. Во-вторых, идеология – нечто квазирелигиозное, что у нас в стране совсем в недавнее время господствовало, но выросло это не на нашей почве, а было получено нами извне. Эти два элемента – как раз яркие признаки разрушения той системы Константина, которая лежала в основе византийской цивилизации, и не только византийской, но всех христианских государств Востока и Запада. На эту систему – конечно, mutatis mutandis, то есть с определенными отклонениями, – опирался и Карл Великий, строя свое королевство, и средневековые государи Европы и Англии, и наши великие князья и цари. Везде была своя специфика, но в основе всегда лежала одна и та же идея. Политический уровень сплочения людей – это только первая ступень. Все понимают, что люди являются потомками одного праотца – Адама, что они, по сути, братья. И потому следующий уровень – это уже ступень рода человеческого, на которой люди сплачивается уже вокруг религиозных ценностей, вокруг ценностей не мирских, для того, чтобы потом предстать на Страшном суде, получить путь в Царствие Небесное. Этот общечеловеческий уровень всегда был виден в христианстве.

– Можно говорить, что христианство – это и есть настоящая глобализация?
– Христианство и возникает как глобальная общечеловеческая религия. И поэтому всегда остается некоторая драма: когда возникают политические конфликты между христианскими государствами, это по сути своей братоубийство. Поскольку христиане всех единоверцев, да не только единоверцев, но и не единоверцев тоже, почитают своими братьями, то любые формы политических конфликтов являются в христианской системе ценностей тяжелейшим грехом. И никакой патриотизм не может оправдать такого рода войны.

И вот в чем трагедия современности: мы часто путаем идеологию и идеал. Сейчас много разговоров идет о том, что России нужна идеология. И я согласен с тем, что в политической сфере, сфере государственной это может быть только одна система – система нравственных корней, связанная, прежде всего, с любовью к семье, к своим ближним и дальним соотечественникам. Это то, что называется словами «любовь к родине», «патриотизм». Все, что за эту сферу выходит, – это то, что мы уже проходили, то есть это уже квазирелигиозные формы, и если они будут развиваться на политическом поле, они приведут к трагедии. Но то, что выходит за политическое измерение, должно корениться в церковной религиозной сфере, и оно по определению должно иметь общечеловеческий, общемировой, всемирный характер, где уже нет деления на народы и государства, на нации, расы, где нет понятия и места даже экономическим интересам и всему прочему. Эта двухуровневая система – единственная жизнеспособная, как, собственно, и показала практика византийской империи.

И наша задача сейчас – эту систему объяснять, чтобы не было иллюзий, что можно сделать православное государство, что существует некий православный патриотизм. То же самое касается экономических интересов в этой духовной сфере; эти вещи тоже невозможны с точки зрения системы нравственных координат. Есть определенные сферы, и эти сферы должны руководствоваться органичными, естественными для них системами ценностей, но высшей системой ценностей является система, заданная в Новом Завете. И эта система объединит всех людей на земле в целом, потому что она нацелена на преодоление тех грехов, которые приводят к разделению людей, к ненависти, ко всему тому, что так мучает род человеческий вот уже не одно тысячелетие.

– Есть концепция «нравственного государства». Что вы скажете о ней?

– Слово «нравственность» – ловушка. Нравственно то, что принято; принято то, что утверждено законом; закон кем-то положен, так ведь? Существует такое русское слово «положен»: положено, не положено, закон о положении… Все это некие человеческие установления, а если эти установления безнравственны с религиозной точки зрения? Государство все равно обязано их охранять, это его функция, и так государство превращается в защитника зла, в защитника греха. Сплошь и рядом это было в мировой истории, но классический пример – Содом и Гоморра. Там были вот такие нравы, это было «нравственно», потому что, с их точки зрения, это все было как и положено. Но мы же понимаем, что это был грех! Нравственно может быть только религиозное мировоззрение, потому что религия выше понятий «положено»/«не положено», «принято»/«не принято». Это Богом заданная система, не подлежащая пересмотру. И в этом смысле государство фатально зависит от религиозной системы ценностей. И вот почему. Государство, предоставленное само себе, в определенный момент начинает деградировать – это свойственно всем живым и неживым организмам, закон возрастания беспорядка в системе, к сожалению, носит универсальный характер, и любое государство деградирует. Поэтому должна обязательно существовать вне его некая независимая от государства сила, которая придает ему нравственный характер.

И крах античного мира, между прочем, начался тогда, когда государство стало нравственным. Когда мерило нравственности стало не равно человеку, который, как император, лично отвечал за нравы в своем государстве. Ведь не просто так римляне восклицали: «O tempora! O mores!» – «О времена! О нравы!» Нравы, эти mores того времени были такими, что спасайся кто может. А куда бежать, если мера нравственности – это император, а он представляет собой чудовище на троне? Более того, это чудовище еще и бог в той религиозной системе. Из этого тупика спасения внутреннего не было – спасение пришло извне, через Откровение. И тогда буквально в течение двух-трех веков система выправилась, и римское общество, которое все считали безнадежно больным и погибающим, вдруг в IV веке обретает новое дыхание, обретает новую нравственную жизнь и сохраняет ее с Божией помощью в течение многих веков. Другое дело, что этот упадок не был остановлен раз и навсегда, он продолжался с каждым поколением, все надо было начинать сначала. То же самое можно сказать о нашей любимой родине, которая когда-то была Святой Русью. Но возвратимся к идее нравственного государства.

Западная цивилизация выстроила свою систему нравственных общественных норм, а ислам показывает ей, что у него свои нормы. И мы видим, как абсолютно лишенная политической поддержки исламская стихия, за которой не стоят ни деньги, ни армия, побеждает западноевропейцев – побеждает именно своей нравственной непоколебимостью. Европеец ведь чувствует некую тревогу, некую неуверенность на этом нравственном поле. Нравственная система, в которой он сейчас живет, отличается от той, в которой жили его прадеды, она новая, и он считает ее своим достижением, он добился этих изменений, определенных прав для человека, добился освобождения его от некоей скорлупы, скажем так, моральных норм. И что же? Ощущение неуверенности в себе не покидает европейца. Это трагедия для целого континента.

Государство как любовь и любовь к своему государству
– Павел Владимирович, в последние пару лет мы видим возрождение чувства патриотизма в России. Где грань, отличающая здоровое проявление этого чувства от ура-патриотизма или патриотизма ради патриотизма?

– В патриотизме есть одна очень большая опасность, я бы даже сказал – соблазн: гордыня. Можно ведь превратить патриотизм в ощущение собственной избранности, собственного величия, заданного изначально: «мы великие, мы русские, с нами Бог». Но такое Господь не оставляет безнаказанным. За эту национальную имперскую гордыню в свое время пришлось дорого заплатить и Римской империи, и Византии, и всем имперским сообществам, которые утрачивали понимание сути этого явления – любовь к родине. Любовь к родине основана не на презрении и ненависти к другим, не на ощущении собственного величия или какой-то особой миссии и подобном, а прежде всего на ощущении собственной ответственности за то, что дал Господь. Ответственности за ту страну, за ту территорию, за то политическое могущество, которое дал Господь. Для чего? Не для того, чтобы угнетать, эксплуатировать, унижать другие народы. А для того, чтобы служить в меру сил всем, служить зависящим от тебя общественным силам, служить порученным тебе народам – и привести их к нравственному совершенству. Это некий такой семейный тип отношений. Вот как в семье родители любят детей, так и византийцы старались себя вести так, чтобы любить те народы, которые так или иначе оказались от них зависимыми. Это, конечно, далеко не всегда удавалось. Это требует очень серьезного внутреннего, я бы сказал, подвига политика, потому что где в таком случае выгода? Почему нас всегда удручает мирская жизнь? Потому что в ней действуют такие правила: если мы кого-то подчиняем, мы должны получить определенную выгоду; если мы вложили свои средства, то должны получить прибыль; если мы выиграли войну, то должны получить дань… Собственно говоря, почему и пришел Спаситель в мир – чтобы отменить эту мирскую логику, глубоко порочную.

Византийское государство своей системой воспитания и стремилось отучить людей от такой логики. Приучить к тому, что господствует, прежде всего, ответственность, что царство – это, прежде всего, служение. И политическая элита Византии воспитывалась именно в таких категориях. И потом русская политическая элита унаследовала это понимание власти: власть – это не способ ограбить, а определенный инструмент воспитания, то есть это фактически служение. И эта идея одухотворяла всех наших политиков вплоть до Николая II. Более того, и в советское время это господство, которое зримо являлось в советском режиме, использовалось не для разграбления зависимых от Советского Союза народов, а, напротив, для их развития.

Это сейчас воспринимается как аномальное поведение, потому что мы смотрим с точки зрения века сего. Но стратегически только такое поведение и выгодно. Ведь подлинная выгода состоит не в сиюминутных прибылях, а в том ощущении некоего общего в целом, которое формируется лишь в результате любви сильных к слабым и ответной благодарности слабых к сильным. Собственно, идея такого нового политического механизма, основанного в том числе и на любви – на жертвенной любви, что важно, потому что любовь без жертвы – это не любовь – повторюсь: основанного на любви сильных к слабым, господствующих к тем, над кем они господствуют, созидает новую империю, новое общечеловеческое братство, что ли, где, конечно, будут сильные и слабые, богатые и бедные, но при этом – и тут очень важный момент! – сильные помогают слабым, а богатые опекают бедных. И чтобы было ощущение взаимной общности, которая может быть основана только на любви к Богу и выходящей отсюда любви людей друг к другу. Эта та задача, которую ставила перед собой византийская цивилизация, но в силу определенных исторических и прочих особенностей она не была реализована. И она перешла как эстафета к русской цивилизации, и перейдет как эстафета потом к какой-то другой цивилизации. Вот это глобальная задача Православия в политическом плане. Не построить Царствие Небесное на земле – это тоже ошибка, но сплотить людей и изгнать из мира ненависть, изгнать по мере сил грех с Божией помощью.

И это вполне достижимо для человека. Более того, если мы посмотрим даже на статистику, то увидим, что очень много сделано в этом направлении. Мир сейчас действительно гораздо нравственнее, чем 2000 лет назад, гораздо гуманнее, гораздо просвещеннее, гораздо ближе к Богу. Это факт. Но точно таким же фактом является и то, что можно в момент скатиться с этой невысокой ступени в такую пропасть, о которой лучше даже и не думать.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия