РУССКИМ О РОССИИ: ПОЛИТИКА РУСОЦИДА

«Славянские варвары – природные контрреволюционеры, особенные враги демократии». «Ближайшая мировая война сметёт с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы». «Необходима безжалостная борьба не на жизнь, а на смерть с предательским по отношению к революции славянством… – истребительная война и безудержный террор», — таков был завет коммунистического идеолога Фридриха Энгельса. Надо признать, что большевики исполняли его весьма точно.

Против русского народа была развязана война, имеющая целью не только духовное, но и физическое его истребление.

Русские дворяне, интеллигенция, офицеры, купцы и священство уничтожались в период Красного террора и позднее. «Под видом «зеленых» (мы потом на них и свалим) пройдем на 10 — 20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премии 100000 рублей за повешенного», — писал вождь мирового пролетариата в 20-м году. И вешали. Вырезали. Топили, следуя указанию вождя.

Русские города и веси выкашивал голод 20-х, коему бесстыдно радовался Ленин.

Деревни Великороссии и Малороссии вымирали в 30-х.

Русских и украинских крестьян раскулачивали и отправляли на север – часто на верную смерть.

Большая часть узников ГУЛАГа были русскими.

Сегодня в русофобской истерии некоторая часть украинской общественности пытается представить голодомор геноцидом исключительно украинского народа. Это ложь. Голодомор – трагедия всей России. Трагедия русских. И украинцы стали жертвой его, не как украинцы, а именно как русские, как часть единого русского народа. Достаточно сказать, что по проекту коллективизации предназначались для выселения из мест прежнего проживания — 2,3 млн. чел., и чётко указывалась разнарядка:

— доля РСФСР – 79%;

— доля Украины- 17%;

— доля Белоруссии – 4%.

«Раскулачили» таким образом почти 5% русских людей. Или одного из каждых 20 русских крестьян. Доля семей, состоявших из 8 и более человек — была 5%. Абсолютное большинство детей погибли от голода и лишений в ссылках в первый же год.

Проект высылки кулаков разработала «Комиссия ЦК ВКП(б) по переустройству деревни» под руководством наркома земледелия СССР Якова Эпштейна-Яковлева, прилежного ученика Троцкого, который еще на IX съезде РКП(б) очертил методы концепции мобилизации крестьян в трудовые армии, превращения их в «солдат труда», с наказанием за ослушание — вплоть до «заключения в концентрационные лагеря».

Осуществляло раскулачивание ОГПУ во главе с Генрихом Ягодой. Именно он стал автором директивы № 44.21 от 2 февраля 1930 года об аресте 60 тыс. кулаков. Уже к 15 февраля 1930 года «были выведены из строя» по терминологии ОГПУ 64500 человек. «План-заказ» на 60 тыс. кулаков был перевыполнен.

В общей сложности раскулачиванию было подвергнуто 2,15 млн. русских крестьян. России это большевистское преступление обошлось минимум в миллион русских жизней… Для наглядности приведём лишь один пример. В справках Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ «Сведения о выселенном кулачестве в 1930-1933 гг.» находим:

— отправлено в Северный край — 282 тыс. чел.

— состоит на учете на 1 января 1934 года — 79,5 тыс.

То есть в местах высылки «кулаков» оказалось – в 4 раза меньше, чем было отправлено. Куда же пропали 200 из 282 тыс., отправленных в Северный край?

Ещё в 1918 году большевики ввели закон против антисемитизма. Расстрелять по нему могли и за неосторожное слово, и за хранение запретной литературы. Например, Нилуса. Впоследствии закон был заменён до боли узнаваемым сегодня эквивалентом: статьёй 59-7 Уголовного Кодекса («Пропаганда или агитация, направленные к возбуждению национальной или религиозной вражды или розни»).

Именно на заре большевизма и период расцвета его, слово «русский» впервые было поставлено вне закона. «Русский» — значит, патриот, националист, антисемит – враг, которому нет места в стране торжествующего Интернационала.

Одной из иллюстраций этого процесса служит травля поэтов крестьянского направления в начале 20-х годов. В 1923 году за «разжигание национальной вражды» предстали перед судом Сергей Есенин, Сергей Клычков, Петр Орешин и Алексей Ганин. «Разжигание» заключалось в том, что в столовой на Мясницкой неизвестный обозвал их антисемитами, дебоширами, пьяницами и русскими хамами, за что тут же был ответно обруган Есениным «жидовской мордой». Будь «морда» иной, поэта бы, наверное, простили, но… «Пострадавший» Марк Роткин немедленно привёл милицию, и Есенина с друзьями задержали. «Русские мужики – хамы!» — бросил Роткин им вслед. Разумеется, называть русских хамами «разжиганием» не было, а, вот, «морда» — дело совсем иного рода. В тот же день вечером в Литературном институте были отменены все лекции и объявлен экстренный митинг по случаю «антисемитского буйства группы поэтов». Руководил митингом Борис Фридман. Страницы московских газет тех дней пестрели «мнениями народа», и «политическими оценками»… «Поэтов под народный суд!», «Им нет места в нашей семье!», — требовала пресса от имени «народа»…

В этот период Алексей Алексеевич Ганин написал свой знаменитый манифест, в котором с беспощадной точностью определил существо большевистской, антинациональной системы:

«В лице господствующей в России РКП мы имеем не столько политическую партию, сколько воинствующую секту изуверов-человеконенавистников, напоминающую если не по форме своих ритуалов, то по сути своей этики и губительной деятельности средневековые секты сатанистов и дьяволопоклонников. За всеми словами о коммунизме, о свободе, о равенстве и братстве народов — таятся смерть и разрушения, разрушения и смерть».

Для нас теперь нет никакого сомнения, что та злая воля, которая положена в основу современного советского строя, заинтересована в гибели не только России, как одной из нынешних христианских держав, но всего христианского мира.

Всякий, кто умеет честно, по-человечески мыслить, тот из всего существующего положения в России ясно увидит, к чему на самом деле стремится эта изуверская секта.

Завладев Россией, она вместо свободы несет неслыханный деспотизм и рабство под так называемым «государственным капитализмом». Вместо законности — дикий произвол Чека и Ревтрибуналов; вместо хозяйственно-культурного строительства — разгром культуры и всей хозяйственной жизни страны; вместо справедливости — неслыханное взяточничество, подкупы, клевета, канцелярские издевательства и казнокрадство. Вместо охраны труда — труд государственных бесправных рабов. Три пятых школ, существовавших в деревенской России, закрыты. Врачебной помощи почти нет, потому что все народные больницы и врачебные пункты за отсутствием средств и медикаментов влачат жалкое существование. Высшие учебные заведения терроризированы и задавлены как наиболее враждебные существующей глупости».

13 ноября 1924 года чекисты открыли «Дело «Ордена русских фашистов»». По нему в качестве «главаря» был арестован великий русский поэт Алексей Ганин и ещё 13 человек, большей частью, также поэты. Ганин и несколько его «однодельцев» были расстреляны без суда, остальные сосланы на Соловки, откуда вернулись лишь двое.

Литературовед Лидия Гинзбург в 1926 году записала в дневнике: «У нас сейчас допускаются всяческие национальные чувства, за исключением великороссийских. Даже еврейский национализм, разбитый революцией в лице сионистов и еврейских меньшевиков, начинает теперь возрождаться… Это имеет свой хоть и не логический, но исторический смысл: великорусский национализм слишком связан с идеологией контрреволюции (патриотизм), но это жестоко оскорбляет нас в нашей преданности русской культуре».

В 1930 году на XVI съезде ВКП(б) в качестве главных угроз социалистическому строительству отмечались опасность национализма, «великодержавный уклон», «стремление отживающих классов ранее великорусской нации вернуть себе утраченные привилегии».

После убийства Алексея Ганина до конца 30-х годов плеяда крестьянских поэтов, как носителей русской идентичности, была уничтожена полностью. Особенно ярок в этом смысле пример поэта Павла Васильева. «Певец кондового казачества», «осколок кулачья», «мнимый талант», «хулиган фашистского пошиба» — это всё он, Павел Васильев… Главный удар по нему был нанесён Максимом Горьким. Одновременно две центральные и две «литературные» газеты опубликовали 14 июня 1934 года первую часть его статьи, в которой говорилось:

«Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время, как одни порицают хулигана, — другие восхищаются его даровитостью, «широтой натуры», его «кондовой мужицкой силищей» и т.д. Но порицающие ничего не делают для того, чтоб обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно «взирают» на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние «короче воробьиного носа».

Вскоре после этого Васильев подрался с поэтом Джеком Алтаузеном, оскорбившим грубым словом его спутницу. 24 мая 1935 года в «Правде» появилось открытое письмо, гласившее: «Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме по проезду Художественного театра, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемисткими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу Асеева и других советских поэтов. Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошел расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…»

В недрах НКВД было сфабриковано «дело террористической группы среди писателей, связанной с контрреволюционной организацией правых», целью которой была подготовка террористического акта в отношении лично товарища Сталина и других видных партийцев. Согласно версии «следствия», убить Вождя должен был никто иной, как Павел Васильев…

15 июля 1937 года, в закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством Ульриха, «без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей», состоялось скорое разбирательство дела. На другой день поэт Павел Васильев был расстрелян в Лефортовской тюрьме и похоронен в общей могиле «невостребованных прахов» на новом кладбище Донского монастыря в Москве. Вместе с ним был расстрелян и сын Сергея Есенина Юра, ещё подросток…

Великодержавный шовинизм в те годы приписывали многим неугодным писателям и поэтам. Удостоился обвинения в нём даже Владимир Арсеньев, автор «Дерсу Узала». Арсеньеву повезло: он умер раньше, чем набиравшая обороты кампания травли обернулась для него арестом. Зато его вдова свой срок получила…

Следствием национальной политики большевиков стали и новые границы, произвольно проведённые ими. Особенно пострадали при этом русские казаки, чьи земли были подарены горцам, казахам, украинцам. Огромную часть территории нынешнего Казахстана составляют казачьи земли, исторически не имевшие никакого отношения к этой республике. Также для подавления казачества отдавались в руки горцев казачьи станицы на юге России. Впоследствии ленинский почин был развит его наследниками: Сталиным, подарившим родной Грузии земли Осетии и Абхазии, и Хрущёвым, присоединившим Украине Крым, а Чечне – ещё уцелевшие тёрские казачьи станицы. О том, как эти меры осуществлялись в отношении последних, недвусмысленно свидетельствуют следующие выдержки из документов 1920 г.:

«По вопросу аграрному признать необходимым возвращение горцам Северного Кавказа земель, отнятых у них великорусами, за счет кулацкой части казачьего населения и поручить СНК немедленно подготовить соответствующее постановление».

Владимир Ленин

«Выселено в военном порядке пять станиц. Недавнее восстание казаков дало подходящий повод и облегчило выселение, земля поступила в распоряжение чеченцев. Положение на Северном Кавказе можно считать несомненно устойчивым…».

Из телеграммы Сталина Ленину

«Выселение станиц идет успешно… Сегодня у меня происходило совещание с чеченцами — представителями аулов. Настроение чеченцев превосходное, они рады до бесконечности и заявляют, что наш акт для них великое историческое событие».

Из телеграммы члена Реввоенсовета Кавказской трудовой армии Врачева Орджоникидзе и Сталину.

«Ст. Калиновскую сжечь; станицы Ермоловская, Закан-Юртовская, Самашкинская, Михайловская — отдать беднейшему безземельному населению и в первую очередь всегда бывшим преданным Соввласти нагорным чеченцам: для чего все мужское население вышеозначенных станиц от 18 до 50 лет погрузить в эшелоны и под конвоем отправить на Север, для тяжелых принудительных работ; стариков, женщин и детей выселить из станиц, разрешив им переселиться в хутора или станицы на Север; лошадей, коров, овец и прочий скот, а также пригодное для военцели имущество передать Кавтрудармии — ее соответствующим органам, причем лошадей распределить по указаниям Штаба фронта».

Приказ временно исполнявшего обязанности командующего Кавказской трудовой армией Медведева

В 1946 году на Нюрнбергском трибунале был осуждён нацизм… Человеконенавистническая идеология, следуя которой нация избранная сочла себя вправе уничтожать другие нации, зачисленные в неполноценные. А как назвать систему, при которой одна-единственная нация, нация, составляющая большую часть населения государства, де-факто оказывается в положении «неполноценной» и подвергается нескончаемому моральному и физическому террору? И какого приговора достойна она?

Миллионы русских, погибших во Второй Мировой войне, защищая свою землю, проклянут тех, кто станет оправдывать и прославлять нацизм. Миллионы русских, уничтоженных большевиками, проклинают оправдание коммунистического режима и прославление своих палачей.

Россию невозможно возродить на фундаменте нескончаемого кощунства подобных оправданий и прославлений. Россия может быть возрождена лишь на фундаменте Православия и Русскости. Лишь прекратив кощунство, лишь восстановив в себе русскость, мы сможем восстановить и наше Отечество, являющееся по слову последнего Императора, государством русского народа, в котором живут и другие народы.

Русская Стратегия

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

АМЕРИКАНСКИЕ КОРНИ СОВЕТСКИХ КОЛХОЗОВ

Американский социальный антрополог Джеймс Скотт доказывает, что советская коллективизация 1930-х имела корни в американской индустриализации сельского хозяйства.В начале ХХ века в США появляются хозяйства с десятками тысяч га, основанные на наёмном, а не фермерском труде.

Глядя на эти хозяйства, большевики тоже захотели устроить у себя «фабрики зерна». Первые зерновые совхозы в СССР на сотнях тысяч га в 1928-30 годах сделали американцы. Агрономы из США Джонсон и Езекиэл писали: «Коллективизация стоит в порядке дня истории и экономики. С политической стороны мелкий фермер или крестьянин является тормозом прогресса. Русские первыми ясно поняли это и приспособились к исторической необходимости».

Джеймс Скотт — живой социальный антрополог, профессор Йельского университета, где с начала 1990-х руководит специальной программой аграрных исследований. Он давно исследует взаимосвязь аграрных практик и типа государств. Скотт одним из первых ввёл в оборот название специальности «экономический антрополог». Блог Толкователя в статье «Выращивание зерна вызвало к жизни государство» приводил исследование Скотта о том, что «Зерновые культуры в наибольшей степени способствуют концентрации производства, сбору налогов, хранению и нормированию. Формирование государств становится возможным только тогда, когда в пищевом рационе преобладают несколько одомашненных зерновых культур».

Одна из самых известных книг Скотта «Благими намерениями государства». Мы приводим из неё в ознакомительных целях отрывок, в котором рассказывается, как советская коллективизация 1930-х имела в технологическом плане американское происхождение.

«Высокий накал энтузиазма в связи с применением индустриальных методов в сельском хозяйстве в Соединённых Штатах наблюдался примерно с 1910 года по конец 1930-х годов. Основными носителями этого энтузиазма были молодые специалисты, сельскохозяйственные инженеры, находившиеся под влиянием тех или иных течений их прародительской дисциплины, промышленной инженерии, а более конкретно — под влиянием доктрины Фредерика Тейлора, проповедующего повременное изучение движений. Они пересмотрели понятие сельского хозяйства как «фабрики продовольствия и волокна».
Тейлоровские принципы научной оценки физического труда, имеющие целью свести его к простым, повторяющимся операциям, которым мог бы быстро научиться даже неграмотный рабочий, могли достаточно хорошо работать в условиях фабрики, но их применение к разнообразным и изменяющимся требованиям сельского хозяйства было сомнительно. Поэтому сельскохозяйственные инженеры и обратились к тем сторонам хозяйственной деятельности, которые было легче стандартизировать. Они пытались более рационально расположить корпуса ферм, стандартизировать механизмы и инструменты и обеспечить механизацию обработки основных культур.

Профессиональное чутьё сельскохозяйственных инженеров привело их к попытке скопировать, насколько это было возможно, черты современной фабрики. Это побудило их настаивать на увеличении масштабов типичного хозяйства, так, чтобы оно могло вести массовое производство стандартной сельскохозяйственной продукции, механизировать свои операции и таким образом, как предполагалось, значительно уменьшить стоимость единицы продукции.

Модернистское доверие к внушительным масштабам, централизации производства, стандартизированной массовой продукции и механизации определяло собой всё в ведущем секторе промышленности, и верилось, что те же принципы сработают не хуже и в сельском хозяйстве. Много сил пришлось приложить, чтобы проверить это убеждение на практике. Возможно, самым смелым оказалось хозяйство Томаса Кемпбелла в штате Монтана, начатое в 1918 году. Оно было индустриальным в нескольких аспектах. Акции хозяйства были проданы с помощью проспектов акционерного общества, описывающего предприятие как «индустриальное чудо», 2 млн. долларов с населения помог собрать финансист Дж.П.Морган.

Корпорация сельского хозяйства штата Монтана была гигантским хозяйством по производству пшеницы, занимавшим 95 тыс. акров земли (около 40 тыс. га — БТ), большая часть которой арендовалась у четырёх местных индейских племён. Несмотря на частную инвестицию, предприятие никогда не получило бы землю без помощи и субсидий от Министерства внутренних дел и от Министерства сельского хозяйства США.

Объявив, что ведение сельского хозяйства приблизительно на 90% является инженерным делом и только на 10% — самим сельским хозяйством, Кемпбелл приступил к стандартизации как можно большего количества операций. Он выращивал пшеницу и лён, две выносливые культуры, нуждающиеся только в небольшом уходе между посадкой и урожаем. В первый год Кемпбелл купил 33 трактора, 40 сноповязалок, 10 молотилок, 4 комбайна и 100 вагонов, большую часть года в хозяйстве работали приблизительно 50 человек, а в страду он нанимал 200 человек.
Американцы конструируют советские колхозы

В 1930 году Мордехай Езекиэл и Шерман Джонсон в 1930 году выдвинули идею «национальной корпорации сельского хозяйства», которая объединит все фермы. Корпорация должна была стать объединённой и централизованной по вертикали и была бы «способна развозить сельскохозяйственное сырьё по всем индивидуальным хозяйствам страны, устанавливать цели производства и нормы, распределять машины, рабочую силу и капиталовложения и перевозить продукцию хозяйств из одного региона в другой для обработки и использования». Обладая поразительным подобием индустриальному миру, этот организационный план предлагал своего рода гигантскую конвейерную ленту.

Джонсон и Езекиэл писали: «Коллективизация стоит в порядке дня истории и экономики. С политической стороны мелкий фермер или крестьянин является тормозом прогресса. Формально он так же отошёл в прошлое, как и механики-кустари, которые когда-то собирали автомобили вручную в небольших деревянных сараях. Русские первыми ясно поняли это и приспособились к исторической необходимости».
За этими восхищенными ссылками на Россию было определённо меньше политической идеологии, чем разделяемой веры в высокий модернизм. Эта вера была укреплена ещё кое-чем по заказу высокомодернистской обменной программы. Очень многие российские агрономы и инженеры приехали в США, которые они считали Меккой индустриального сельского хозяйства. Их образовательное путешествие по американскому сельскому хозяйству почти всегда включало посещение Корпорации Кемпбелла сельского хозяйства штата Монтана и М.Л.Уилсона, который в 1928 году возглавлял факультет сельскохозяйственной экономики в государственном университете штата Монтана и позже стал высокопоставленным чиновником в Министерстве сельского хозяйства при Генри Уоллесе. Русские были так восхищены хозяйством Кемпбелла, что обещали дать ему 1 миллион акров земли (400 тыс. га — БТ), если он приедет в Советский Союз и продемонстрирует свои методы ведения сельского хозяйства.

Не менее оживлённым было движение и в обратном направлении. Советский Союз нанимал американских техников и инженеров для оказания помощи в разработке различных отраслей советского индустриального производства, включая производство тракторов и другой сельскохозяйственной техники. К 1927 году Советский Союз закупил 27 тысяч американских тракторов. Многие из американских визитеров, как Езекиэл, восхищались советскими совхозами, которые к 1930 году создавали впечатление, что крупномасштабная коллективизация сельского хозяйства возможна. Американцев впечатляли не только значительные размеры совхозов, но также и тот факт, что технические специалисты — агрономы, экономисты, инженеры, статистики — казалось, развивали российское производство по рациональным и эгалитарным направлениям. Обвал Западной рыночной экономики в 1930 году укрепил привлекательность советского эксперимента. Гости, проехавшие по разным направлениям Россию, вернулись в свою страну, полагая, что видели будущее.
Как доказывают историки Дебора Фицджеральд и Льюис Файер, привлекательность, которую имела коллективизация для американских сельскохозяйственных модернистов, имела мало общего с марксистской верой или привлекательности самой советской жизни. «Это происходило потому, что советская идея выращивать пшеницу в индустриальных масштабах и индустриальным способом была родственна американским предложениям о том, какое направление следует выбрать американскому сельскому хозяйству», — писали они. Советская коллективизация предоставила этим американским наблюдателям огромный демонстрационный проект, лишенный политических неудобств со стороны американских учреждений.

То есть американцы рассматривали гигантские советские хозяйства как огромные экспериментальные станции, с помощью которых американцы могли испытать большинство своих радикальных идей увеличения сельскохозяйственного производства и, в особенности, производства пшеницы. Многие стороны дела, о которых им хотелось узнать больше, просто не могли быть опробованы в Америке, частично потому, что это стоило бы слишком дорого, частично потому, что у них не было в распоряжении подходящего большого фермерского участка, а частично потому, что многие фермеры и хозяйства были бы обеспокоены смыслом этого экспериментирования. Надежда была на то, что советский эксперимент будет значить для американской индустриальной агрономии приблизительно то же, что значил проект управления ресурсами долины Теннеси для американского регионального планирования: испытательный полигон и возможная модель для выбора.

Хотя Кемпбелл не принял советское предложение создать обширное демонстрационное хозяйство, другие сделали это. М.Л.Уилсону, Гаролду Уэйру ( который имел большой опыт работы в Советском Союзе) и Ги Риджину было предложено спланировать огромное механизированное хозяйство, специализирующегося на пшенице и располагающегося приблизительно на 500 тыс. акрах (200 тыс. га — БТ) целинной земли. Уилсон писал своему другу, что это было бы самое большое механизированное хозяйство по производству пшеницы в мире. Они распланировали всё расположение хозяйства, применение рабочей силы, потребность в машинах, севооборот и жёстко регламентированный план работы в гостиничном номере Чикаго за две недели в 1928 году.
Гигантский совхоз, который они основали около Ростова-на-Дону, на расстоянии тысячи миль к югу от Москвы, содержал 375 тыс. акров (150 тыс. га — БТ) земли, которые должны были быть засеяны пшеницей.

Коллективизация как «высокий модернизм»

Если движение к сплошной коллективизации непосредственно вдохновлялось стремлением партии захватить землю и посеянные на ней сельскохозяйственные культуры раз и навсегда, то это намерение было пропущено через линзы высокого модернизма. Хотя большевики могли расходиться во мнениях относительно способов достижения этого, они действительно были уверены, что точно знают, как в результате должно выглядеть сельское хозяйство, их понимание было настолько же зримым, насколько оно было научным.

Современное сельское хозяйство должно быть крупномасштабным, чем больше, тем лучше, оно должно быть высоко механизированным и управляться в соответствии с научными тейлористскими принципами. Самое главное, земледельцы должны походить на высококвалифицированный и дисциплинированный пролетариат, а никак не на крестьянство. Сталин сам, ещё до практических неудач, дискредитировавших веру в гигантские проекты, одобрял коллективные хозяйства («фабрики зерна») площадью от 125 тыс. до 250 тыс. акров, как в описанной ранее американской системе.»

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

«Коллективизация и раскулачивание в Крыму: как это было». Лекция Д.В. Соколова (ВИДЕО)

Конец 1920-х — начало 1930-х гг. вошли в отечественную историю как годы «великого перелома». Автором этого определения был лично Иосиф Сталин, который так охарактеризовал политику форсированной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства. Именно в этот период происходит окончательный отказ от новой экономической политики, и переход к командно-административной системе, что ознаменовалось новым наступлением большевиков на деревню, и как следствие – новой вспышкой репрессий.

Трагические события начала 1930-х гг. имели свою предысторию.

В 1927-1928 гг. в СССР грянул острый хлебозаготовительный кризис. К началу 1928 г. было заготовлено только 300 млн. пудов зерна против 428 млн. пудов к январю 1927 г. Столь низкие показатели объяснялись тем, что в подавляющем большинстве крестьяне предпочитали не продавать хлеб государству по низким заготовительным ценам, а торговать им на более выгодном для них свободном рынке.

Снабжение городов и армии продовольствием оказалось под угрозой. Власть не могла пойти на уступки крестьянству. В противном случае это бы не только поставило крест на коммунистическом эксперименте, но и означало ликвидацию политического господства большевиков.

Нежелание крестьян продавать хлеб государству объявлялось «кулацким саботажем», несмотря на то, что на долю зажиточной части крестьянства приходилось не более 20% всего товарного хлеба.

В 1928 г. власти приступили к принудительным хлебозаготовкам. Еще в 1927 г. на проходившем в Москве со 2 по 19 декабря XV съезде ВКП (б) по отчету ЦК партии была принята резолюция, в которой прямо говорилось о том, что «по отношению к возросшим в своей абсолютной массе…элементам частнокапиталистического хозяйства должна и может быть применена политика решительного хозяйственного вытеснения»[1].

14 января 1928 года ЦК ВКП (б) направил на места секретную директиву «Об усилении мер по хлебозаготовкам», с требованием «арестовывать спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен»[2].

11 апреля 1928 г. объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП (б) принял резолюцию, в соответствии с которой, для того, чтобы «парализовать угрозу общехозяйственного кризиса и обеспечить не только снабжение хлебом городов, но и отстоять взятый партией темп индустриализации страны, ЦК должен был принять ряд мер, в том числе и экстраординарного порядка». В частности, предполагалось нанести удар по «кулакам и скупщикам-спекулянтам, злостно спекулировавшим хлебом, взвинчивавшим цены на хлеб и угрожавшим голодом рабочим, бедноте и Красной армии»[3]. Для этого предусматривалось использовать ст.107 Уголовного кодекса РСФСР (лишение свободы до 3-х лет с конфискацией всего или части имущества или без таковой). Суды должны были рассматривать такие дела в особом порядке.

Распоряжения партийного руководства были правильно поняты местными судебными органами. Так, 4 апреля 1928 г. Председатель Главсуда Крымской АССР В.Поляков направил всем народным судам и членам Главного суда Крымской АССР инструктивное письмо «О наших задачах по выполнению директив XV съезда ВКП (б)», в котором говорилось:

«Съезд постановил вытеснить капитал (кулака в деревне), который представляет собой опасное явление, и с которым суд должен беспощадно бороться. К элементам частнокапиталистического хозяйства должна быть применена политика еще более решительного вытеснения.

Отсюда вытекает важная задача суда – карательная политика суда по этой категории дел должна быть суровой и мера социальной защиты по ним – максимальной»[4]. (Выделено мной – Д.С.)

Фактически происходило возвращение политики «военного коммунизма»: вводились продовольственные карточки на хлеб и другие продукты первой необходимости. Все население в зависимости от социального положения снова разбивалось на категории по нормам снабжения. В деревне осуществлялось принудительное изъятие хлеба, производимое теми же методами, что и во время Гражданской войны.

Идейным вдохновителем применения чрезвычайных мер выступал лично Сталин. 15 января 1928 г. он выехал в Сибирь в качестве уполномоченного по хлебозаготовкам. В одном из своих выступлений перед местным партийным активом, Иосиф Виссарионович предложил потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам, а в случае отказа — привлекать их к судебной ответственности по ст. 107 Уголовного кодекса и конфисковать у них хлебные излишки в пользу государства, распределив 25% конфискованного хлеба среди бедняков и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита.

Этим Сталин пытался материально заинтересовать бедняков, чтобы привлечь их на свою сторону в борьбе с кулаками. По его мнению, эти меры должны были дать великолепные результаты, и позволили бы «не только выполнить, но и перевыполнить план хлебозаготовок»[5].

В Крыму наступление большевиков на деревню предварялось выселением бывших помещиков и крупных землевладельцев. Для этого в июне 1928 г. при КрымЦИК была создана специальная правительственная комиссия[6].

Согласно отчета о работе прокуратуры Крымской АССР за 1928 г., в этот период на полуострове было выявлено 1239 помещиков и землевладельцев. Президиумом ВЦИК утверждено к выселению 54 хозяйства. Выселено 29 хозяйств. Кроме того, 346 дел на помещиков были представлены районными комиссиями в Центральную комиссию по выселению, а 158 дел – отобраны Центральной комиссией при ЦИК Крымской АССР отобрано для представления в Президиум ВЦИК[7].

В 1929 г. руководство страны провозгласило курс на сплошную коллективизацию крестьянских хозяйств и ликвидацию кулачества как класса.

Выступая в апреле 1929 г. на пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б), Сталин заявил, что «крестьянство, пока оно остается индивидуальным крестьянством, ведущим мелкое производство, выделяет и не может не выделять из своей среды капиталистов постоянно и непрерывно»[8].

В развитие данного тезиса, 27 декабря 1929 г. на конференции аграрников-марксистов, Сталин объявил о переходе от политики «ограничения эксплуататорских тенденций кулачества» к политике «ликвидации кулачества как класса». При этом подчеркивалось, что «наступление на кулачество есть серьезное дело. Его нельзя также смешивать с декламацией против кулачества. <…> Наступать на кулачество – это значит сломить кулачество и ликвидировать его, как класс. Вне этих целей наступление есть декламация, царапанье, пустозвонство, все что угодно, только не настоящее большевистское наступление. Наступать на кулачество – это значит подготовиться к делу и ударить по кулачеству, но ударить по нему так, чтобы оно не могло больше подняться на ноги. Это и называется у нас, большевиков, настоящим наступлением»[9].

По утверждению Сталина, для того, чтобы «вытеснить кулачество, как класс», следовало «сломить в открытом бою сопротивление этого класса и лишить его производственных источников существования и развития (свободное пользование землей, орудия производства, аренда, право найма труда и т.д.)». Без этого, полагал вождь, «никакая серьезная, а тем более сплошная коллективизация деревни» просто немыслима[10].

Что же стояло за этими высказываниями советского лидера? В царской России «кулаками» называли перекупщиков готовой продукции, которые сами на земле не работали. Такие люди, в отличие от зажиточных крестьян, уважением в деревне не пользовались, и были к этому времени в массе своей уже ликвидированы.

Поэтому речь в выступлении Сталина шла о миллионах простых сельских тружеников, поднявшихся в годы НЭПа благодаря предоставленным им государством относительным экономическим свободам.

«И прекрасно пошли гулять эти клички по Руси Советской, — десятилетия спустя писал о начале сталинской антикрестьянской кампании А.И. Солженицын, — чьи ноздри ещё не остыли от кровавых воспарений Гражданской войны! Пущены были слова, и хотя ничего не объясняли — были понятны, очень упрощали, не надо было задумываться нисколько. Восстановлен был дикий (да, по-моему, и нерусский; где в русской истории такой?) закон Гражданской войны: десять за одного! сто за одного! За одного в оборону убитого активиста (и чаще всего — бездельника, болтуна; все кряду вспоминают: ведали раскулачиванием воры да пьяницы) искореняли сотни самых трудолюбивых, распорядливых, смышленых крестьян, тех, кто и несли в себе остойчивость русской нации»[11].(выделено мной – Д.С.)

30 декабря 1930 г. Политбюро ЦК ВКП (б) приняло совершенно секретное постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», в соответствии с которым у кулаков должны были быть конфискованы средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и се­менные запасы.

Одновременно «в целях решительного подрыва влияния кулачества на
отдельные прослойки бедняцко-середняцкого крестьянства и безусловного по­
давления всяких попыток контрреволюционного противодействия со стороны
кулаков проводимым Советской властью и колхозами мероприятиям»[12] все кулаки были разделены на три категории:

1-я – контрреволюционный актив: кулаки, активно противодействующие организации колхозов, бегущие с постоянного места жительства и переходящие на нелегальное положение;

2-я – наиболее богатые местные кулацкие авторитеты, являющиеся оплотом антисоветского актива;

3-я – остальные кулаки.

Крестьяне, отнесенные к первой категории, подлежали аресту и заключению в концлагерь; зачислен­ные во вторую категорию — принудительной высылке в малонаселенные районы страны. Остальные попавшие под раскулачивание сельские труженики переселялись в пределах своего райо­на на худшие земли.

В феврале 1929 г. Президиум ВЦИК и СНК РСФСР утвердили «Положение о земельной реформе и сплошном обязательном землеустройстве Крымской АССР», со­гласно которому были определены новые формы землепользова­ния, изымались у кулаков сотни тысяч гектаров земли[13]. Так была подготовлена почва для массовой коллективизации, которая развернулась в Крыму осенью 1929 г.

Руководствуясь решениями XVI Всесоюзной партийной конференции, ноябрьского Пленума ЦК ВКП (б) «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», IV объединенный пленум Крымского обкома и ОКК ВКП(б), состоявшийся в декабре 1929 г., нацелил партийные комитеты и партячейки на усиление политической работы в деревне, отме­тив «усиление сопротивления кулачества, духовенства и национа­листически настроенной интеллигенции в ходе наступления социа­лизма в городе и деревне»[14].

О темпах коллективизации в Крыму наглядно свидетельствуют следующие цифры: за два месяца 1929 г. — ноябрь и декабрь — процент коллективизации вырос более чем в два раза, и на 1 января 1930 года составил 41,1%. В Ялтинском районе было коллективизировано 84% всех дворов, в Судакском— 64%, Севастопольском — 54%, Карасубазарском (ныне Бело­горский)— 51%, Феодосийском и Евпаторийском — 40%, Симферопольском и Джанкойском — 33%, Бахчисарайском — 29%, Керченском —22%[15]. При этом крымские власти стремились всячески превзойти эти показатели. 5 февраля 1930 г., в погоне за высокими темпами коллективизации, бюро Крымского обкома ВКП (б) в обращении ко всем партийным организациям ориентировало окончание коллективизации к лету 1930 г. В результате уже в марте 1930 г. в Крыму было коллективизировано свыше 73% кре­стьянских хозяйств. Но, как признали впоследствии, это была порочная практика. Созданные в короткий срок колхозы были организа­ционно слабы и быстро распадались[16].

Так же, как и в других регионах страны, претворение в жизнь распоряжений партийного руководства на территории полуострова сопровождалось арестами крестьян и привлечением их к уголовной ответственности. Согласно сводке Главсуда Крымской АССР, в период хлебозаготовок в республике, по состоянию на 25 октября 1929 г. было осуждено 387 человек, из них по социальному положению: кулаков – 194 человека; зажиточных крестьян – 15; середняков — 119; бедняков – 19; кустарей – 5; служащих – 5 человек[17].

Изъятие «кулацкого» имущества производилось уполномоченными райисполкомов при обязательном участии представителей сельсоветов, колхозного актива и бедноты.

Вынося решение об организации колхозов, «активисты» требовали ликвидации кулацких хозяйств и передачи их имущества колхозам. Вот, например, какое решение приняли крестьяне-бедняки деревни Пятихатка, Ишуньского района, 8 марта 1930 г.:

«Мы считаем меро­приятия партии и правительства о ликвидации кулачества правильными. Считаем необходимым выселить всех кулаков, имеющихся на территории Армянского сельсовета, как райо­на сплошной коллективизации». Такое же решение приняло собрание бедноты села Каранайман, Евпаторийского райо­на. Собрание колхозников «Южного пахаря», деревни Филатовки, Джанкойского района, постановило: «В ответ на кре­стовый поход ликвидировать кулачество как класс». Призывы к борьбе с кулаками сопровождались антирелигиозными лозунгами. Так, в протоколах заседаний колхозного актива можно встретить резолюции с призывами «закрыть в селе церковь и все молитвенные дома, одурманивающие рабочих и крестьян, и открыть в них дет-ясли»[18].

В процессе ликвидации кулацких хозяйств составлялись подробные описи, скот отводили на колхозные дворы, сельскохозяйственные машины и инвентарь брали на учет. Дома раскулаченных превращались в колхозные избы-читальни, клубы, школы[19].

Претворением в жизнь решений правительства также занимались присланные из города «активисты». В начале 1930 г. с предприятий Крыма в деревню выехали свыше 300 «лучших рабочих». Верные солдаты пославшей их партии, они с готовностью включились в борьбу против собственного народа.

Вот что 6 января 1930 г. писала по этому поводу севастопольская газета «Маяк коммуны»:

«Начинается вербовка добровольцев в колхозы. Директива ноябрьского пленума – послать для руководства социалистическим переустройством деревни 25 000 рабочих. Морзаводу – послать передовых, лучших…»[20]

Отправка «активистов» в деревню происходила со всей возможной торжественностью. Как правило, это мероприятие сопровождалось массовым митингом, на котором руководители местной партийной ячейки произносили напутственные речи, звучали оркестры. Именно так утром 3 января 1930 г. проводили группу рабочих Севастопольского кожевенного завода[21]. В похожей обстановке происходила отправка на «колхозную стройку» рабочих Севастопольского Морского завода.

«Посылка в колхозы, — говорили, обращаясь к присутствующим, выступавшие на митинге директор и руководитель партийной организации завода – факт огромного значения. Мы возлагаем на вас ответственейшую задачу – пролетарски руководить колхозной стройкой. <..>На вас возлагается задача осуществлять сталинское «…когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, пусть попробуют нас догнать почтеннейшие капиталисты…»[22]

Ответы уезжающих на звучавшие в их адрес напутствия не оставляли никакого сомнения в правильном понимании ими стоящей перед ними задачи:

«Будем корчевать пик капитализма в деревне, — заявил один из отправляющихся в деревню рабочих. – Дотла!..»[23]

Исчерпывающее представление о том, как это воплощалось на практике, позволяют составить нижеприведенные выдержки из сводок о ходе коллективизации в крымской деревне:

Евпаторийский район. «Конфискуют имущество все под чистую: календарь, ложки, окорока, последнюю буханку хлеба, сдают все это в колхоз, и когда делят эти мелочи, то получаются скандалы. Кулаки уезжают, детей бросают, которые ходят под окнами и просят их покормить».

Судакский район. «… Отбирали все до последней буханки, деньги, золото, подушки, самовары».

Джанкойский, Симферопольский районы. «Как раскулачивали в Джанкойском районе — описывали имущество и тут же распродавали, лошадей колхозам продавали по 75 копеек, инвентарь тоже шел по дешевке. Настроение кулацкой части — бежать. Настроение парторганизации такое — независимо от того, лишен или не лишен избирательных прав, имущество конфисковать».

Ялтинский район. «Секретарь партийной ячейки Ивановский (деревня Кекенеиз) приходит к кулаку и требует с наганом в руках золота выдачи имущества, мануфактуры и проч.» [24]

«Даже в пору самого сурового военного коммунизма, — писала в своей жалобе в адрес правительства жительница Золотой балки Марица Кендроти, — мы не наблюдали таких действий властей на местах, какие мы теперь испытали в отношении себя при наличии всех существующих и действующих законов. Для меня было бы все это понятно, если бы я с отцом была объявлена вне закона, как тягчайшие уголовные преступники. Произошло же с нами следующее:

Во время отсутствия отца (находился в Москве по делам) 5.02.1930 г. ко мне на хутор прибыла бригада по раскулачиванию во главе с представителями власти от Кадыковского сельсовета и Севастопольского райисполкома, и без всяких объяснений приступила к описи всего нашего имущества. Описан был не только сельхозинвентарь, продукция в виде вина и мои барашки, но и все домашние вещи, вплоть до носильного белья. Взяты были имевшиеся в наличии облигации и другие ценные бумаги и документы и после этого, все имущество на подводах было вывезено с хутора, а я посажена на подводу и отвезена в Севастопольское ГПУ, где меня под арестом продержали несколько дней в голоде и холоде. Я не знаю, за что меня арестовали, за какие преступления, т.к. никаких обвинений мне не предъявлялось.

Правильно ли были составлены описи, я также не знаю, т.к. проверять мне их не разрешили, а только насильно заставили подписать.

Я осталась буквально в том, в чем была застигнута, и мне было разрешено надеть только пальто. Я оказалась в тяжелом положении, ибо ни квартиры, ни имущества, ни денег у меня нет, ибо все было отнято. Мне даже не дали копии описи моего имущества»[25].

Многочисленные злоупотребления и «перегибы» в ходе проведения коллективизации впоследствии признало и государство. Некоторые преступные проявления были преданы огласке и даже попали на страницы книг, посвященных истории Крыма в ХХ столетии, выпущенных в советский (преимущественно хрущевский) период. В частности, отмечалось, что в числе раскулаченных во множестве оказались середняки. Так, в Джанкойском, Ишуньском и в некоторых других районах коллективизации вместо организаторской и разъясни­тельной работы середняков насильно, под страхом раскулачи­вания и лишения избирательных прав, заставляли вступать в колхозы[26].

В Феодосийском районе решено было в декадный срок слить воедино все мелкие колхозы. Представитель райколхозсоюза на собрании колхозников артелей им. 9 января и «Красная заря» поставил вопрос так: «Не объединитесь — под суд»[27]. В деревне Розенталь Зуйского района был объявлен бойкот тем беднякам и середнякам, которые не хотели вступать в колхоз. Им не отпускали керосин и другие дефицитные товары. В Зуе несогласных с политикой с политикой советской власти крестьян лишали избирательных прав[28].

Также предпринимались попытки обобществления скота, находящегося в личном пользовании. В ряде районов обобществляли даже дома колхозников, а в артели им. Ленина Бахчисарайского района решили обобществить приусадебные земельные участки[29]. Эти «перегибы» нанесли большой ущерб экономике края.

В одном лишь Севастопольском районе зимой 1930 г. в ходе мероприятий по раскулачиванию было выселено не менее полутора сотен крестьянских семей[30]. Всего к 1 мар­та 1930 г. в Крыму было раскулачено 2682 хозяйства. С учетом сред­ней численности семьи (3,8 — 4 человека), это составляет около 10 тысяч человек[31]. Причем, в новейших исследованиях приводятся более точные и высокие цифры. Так, по данным крымского историка Владислава Пащени, с территории Крыма было выселено 3059 кулацких хозяйств на 13677 человек, из них 4171 мужчин, 4129 женщин, 5287 детей. Из числа выселенных было 2217 кулаков, 457 бывших помещиков и 209 служителей культа[32].

Решающую роль в деле «ликвидации кулачества как класса» сыграли органы ОГПУ.

За три с полови­ной месяца 1930 г. в деревне (в целом по стране) было аресто­вано 14 0724 человека, а всего до 1 октября 1930 г. — 28 3717 чело­век. Из числа арестованных в 1930 г. через «тройки» ОГПУ про­шло 179 620 человек, из них приговорено: к расстрелу 18 966 че­ловек, различным срокам тюремного заключения — 99 319 чело­век, к ссылке — 47 048 человек, передано органам юстиции или освобождено — 14 287 человек. Из них непосредственно «тройкой» ОГПУ Крымской АССР было осуждено 3 055 человек[33].

«В целях наиболее организованного проведения ликвидации кулачества как класса, — сообщалось в приказе ОГПУ Крымской АССР № 44/2 1 от 2 февраля 1930 г., — и решительного подавления всяких попыток противодействия со стороны кулаков мероприятиям Советской власти… в самое ближайшее время кулаку, особенно его богатой и активной контрреволюционной части, должен быть нанесен сокрушительный удар. Сопротивление кулака должно быть и будет решительно сломлено»[34].

ОГПУ развернуло сеть концлагерей. Доставка раскулаченных в места концентрации возлагалась на милицию и сельский актив; охрана лагерей — на милицию, которая на все время кампании была переведена в непосредственное подчинение ОГПУ.

Только по состоянию на 16 февраля 1930 г., и только в Симферопольском рай­оне чекистами было организовано 4 концентрационных лагеря на 6 тыс. человек. В Керчи к 14 февраля в лагере содержались 62 семьи (236 человек)[35]. При заключении в концлагерь проходила конфискация имущества с изъятием всех ценностей. Как и во время Гражданской войны, местами содержания арестованных становятся складские помещения и подвалы.

Характерным подтверждением этому служит приведенный ниже фрагмент из воспоминаний Николая Ундольского, сына первого настоятеля храма Воскресения Христова в Форосе:

«…однажды, в дом при Форосской церкви из «Мухалатского сельсовета» приехала комиссия «По раскулачиванию». <…> Мою 63-летнюю мать больную сердцем и туберкулезом, 38-летнюю сестру Нину забрали и повезли в знаменитый «Массандровский винный подвал», часть которого вместо бутылок многолетнего вина была заполнена «раскулаченными». Около месяца в очень тяжелых условиях пребывания в этом подвале, прокурор, рассматривавший дела людей, свезенных туда, распорядился маму и Нину освободить»[36].

В качестве мест содержания раскулаченных также использовались монастыри. Так, один из концентрационных лагерей в Крыму был организован в окрестностях Севастополя в Георгиевском монастыре на мысе Фиолент. В феврале-марте 1930 г. здесь содержалось 157 человек в возрасте от 1 до 82 лет, в основном крестьяне, частично рыбаки. Вся вина этих людей состояла лишь в том, что они были зажиточными, имели домовладения, земельные участки и использовали наемный труд. Впрочем, и положение бедняка не служило гарантией безопасности. Достаточно было выразить недовольство политикой власти, чтобы оказаться в числе так называемых «подкулачников»[37].

Репрессии в крымской деревне затронули массу людей. Подтверждением служит записка председателя Совнаркома РСФСР Сергея Сырцова о «борьбе с кулачеством в национальных районах» от 19 февраля 1930 г., направленная им в адрес Сталина:

« В Крыму 95 т[ыс]. хозяйств. Решили они раскулачить и выселить из Крыма 8 т[ыс]. хозяйств. Раскулачивание проведено по словам Председателя СНК Крымск[ой] АССР в отношении 3 т[ыс]. хозяйств. Они требуют немедленно переселить в ближайшие недели 12-15 т[ыс]. человек. Арестованными у них забиты в том числе и курортные места, которые сейчас надо очищать. На указания, что ОГПУ не может заниматься выселением из Крыма, так как имеются районы первой очереди[,] крымчане отвечают: «тогда у нас сорвется достигнутое по коллективизации»[38].

Таким образом, колхозное строительство крымские власти ставили в прямую зависимость от раскулачивания и выселе­ния раскулаченных.

В подавляющей своей массе крестьяне, попавшие в жернова сталинской репрессивной машины, были отправлены на спецпоселение.

О судьбе одной такой семьи ссыльных рассказано в опубликованном в ноябре 2007 г. на страницах газеты «Первая Крымская» историко-биографическом очерке журналистки Натальи Дремовой:

Крымчане Никифоровы жили на хуторе неподалеку от села Золотое Поле, расположенного на территории нынешнего Кировского района. Крепкий хозяин, Никифоров-отец положил жизнь на то, чтобы выбиться из бедности. Все, чем владела семья – от дома до коров, лошадей и овец – было нажито своим трудом. В 1929 г. за всеми Никифоровыми пришли люди в форме. Дали несколько минут на сборы, объявили, что семья подлежит раскулачиванию и ссылке. (Как выяснилось впоследствии, в сельсовет поступил анонимный донос: утверждалось, что Никифоровы пользуются трудом батраков, хотя те работали сами и наемный труд не использовали).

Услышав о ссылке, бабушка Никифорова молча рухнула на пол — ее парализовало. Старушку оставили, где лежала, остальных увезли.

«Много лет спустя стали известны страшные подробности ее смерти: в опустевший дом прибыли местные активисты — национализировать «кулацкое» добро. Чтобы не возиться с беспомощной старухой, ей… выстрелили в голову и оставили на полу, решив, что она мертва. А женщина еще жила день или два, слышала, как по дому ходили чужие люди, как резали тут же овец и жарили мясо… Лишь через несколько дней соседи решились заглянуть в разграбленный дом и только тогда похоронили старушку.

Остальных членов семьи погрузили в вагоны для перевозки скота, и транспортировали на Север»[39].

Значительное количество спецпереселенцев погибло по пути к месту ссылки. Нередкими были случаи, когда от голода, холода и болезней вымирал весь этап. Тех раскулаченных, кто все же добирался живым до места поселения, размещали в неприспособленных для жизни бараках, а то и вовсе выгружали из поезда прямиком в тундру, без пищи и теплой одежды, по сути, обрекая их на верную смерть.

«У нашей мамы всего детей было шестеро, — вспоминала спустя много лет одна из дочерей Никифоровых, Галина, — а выжили только мы, три девочки: Валя родилась в 1931-м, четыре года спустя я, еще через два года Марина. Как мы уцелели, сейчас понять трудно. Болели цингой, рахитом, от голода отекали — были похожи на стеклянные бутылки. Родители работали, но ссыльным денег практически не давали, только небольшой паек, который нужно было растянуть на месяц. В 1941 г. от туберкулеза умерла мама, ей было только 29 лет, отец остался с тремя маленькими детьми на руках»[40].

Насилие и репрессии, разгул беззакония и произвола при проведении коллективизации и раскулачивания вызвали мас­совое недовольство и сопротивление крестьян.

Только в Крыму и только за 1929 г. органы ОГПУ зафиксировали 37 террористических актов в деревне, 9 антисоветских выступлений[41]. В следующем, 1930 г., противодействие политике коллективизации на территории полуострова приобретает все больший размах. Только за первые 10 месяцев 1930 г. — с января по октябрь – было совершено 60 террористических актов против колхозного актива, 104 антисоветских выступления[42]. Сопротивляясь коллективизации, крестьяне убили комсомольца Петра Вербовского в деревне Зуя и колхозника-активиста Ивана Щелкунова в деревне Булганак Керченского района (убит ударом лома по голове)[43]. В Карасубазарском районе в марте 1930 г. был жестоко избит делегат IV пленума обкома от совхоза «Новострой», видный активист Серебринов[44]. Выжив, он прибыл на пленум и рассказал о произошедшем. Там же обсуждались и другие подобные случаи. Впоследствии они займут важное место в советской пропаганде, и сыграют важную роль в формировании образа классового врага.

Не желая отдавать имущество и скот в колхозы, и опасаясь преследований, крестьяне сокращали посевы, прятали зерно и резали скот. Так, в Карасубазарском рай­оне в селе Ускут ныне — с. Приветное Алуштинского района) в течение двух-трех дней было уничтожено не­сколько сотен овец. Массовый убой скота привел к резкому па­дению его поголовья в Карасубазарском районе. Если в 1927 г. там было 9309 лошадей, то в 1930 г. их осталось 4835. Если в 1927 г. овец было 65 тыс., то в 1930 г. их число сократилось до 26 тыс. Были отмечены случаи заражения лошадей сапом. Так, в деревне Карай, Севастопольского района, 6 лошадей, подлежащих обобществлению, пришлось пристрелить, так как они были заражены этой болезнью[45].

Также велась антисоветская агитация. Характерный случай был зафиксирован в селе Сабачино Евпаторийского района. В здании сельсовета один крестьянин заявил: «Большевики чувству­ют конец своей власти. В 1931 году их власть должна лоп­нуть, коммуна существовать не будет». В Керченском районе, в деревне Алексеевка, осенью 1929 г. крестьяне выдвинули следующие требования: «Мы примем постановление о сдаче излишков при условии — если будут повышены цены на хлеб, если партячейки и Советская власть откажутся от помощи бедноте, если рабочим и служащим города будет снижена зарплата на 50 процентов и будет прекращено деление деревни на классы». Точно такие же требования выставлялись в селах Симферопольского и Феодосийского районов[46].

Наиболее серьезное сопротивление сталинской политике коллективизации оказали крестьяне Южного берега Крыма, в особенности, жители деревни Ускут. Первый всплеск недовольства случился здесь еще в 1928 г. в связи с хлебозаготовками. Весной население деревни начинает активно вооружаться. На имя правительства Крымской АССР и ВЦИК ускутские крестьяне подготовили около 300 заявлений с требованием немедленной отмены коллективизации как меры, противоречащей шариату. Наряду с этим, планировалось отправить делегацию к турецкому послу в Москву с жалобой на притеснение мусульман. Высказывались намерения о переходе в турецкое подданство, и эта инициатива нашла поддержку среди жителей других деревень.

Параллельно крестьяне разрабатывали планы ухода в горы, вели переговоры с турками-яличниками (перевозчиками на яликах) о возможном отплытии в Турцию.

Об этих настроениях стало известно чекистам. В ночь с 26 на 27 января 1930 г. ОГПУ совершило налет на Ускут и арестовывало около 100 заговорщиков во время проведения ими нелегального собрания. Некоторым крестьянам удалось бежать в горы, однако, месяц спустя, и они были схвачены. В ходе завязавшейся перестрелки двое ускутцев были ранены, впоследствии один из них скончался от потери крови[47].

Писавший об этом выступлении советский корреспондент ни словом не обмолвился о его подавлении, но записал, что местные жители оскорбляли солдат и даже закидывали их камнями. Один из бойцов, под впечатлением от увиденного, даже покончил с собой[48].

Аналогичными трудностями чекистские мероприятия сопровождались в соседних с Ускут деревнях – Шелен (ныне — с. Громовка), Арпат (ныне – с. Зеленогорье), Ай-Серез (ныне – с. Междуречье). Здешние жители сумели отбить арестованных односельчан, так что добиться успеха сотрудники «органов» смогли лишь со второго-третьего раза.

Всего в южнобережных деревнях были арестованы 254 человека. Из них 61 человека приговорили к расстрелу, остальные получили различные сроки лишения свободы или были высланы из Крыма. Важно при этом отметить, что статус «проблемных» сохранялся за некоторыми из этих сел и в дальнейшем. Так, в деревне Ускут, где к 1937 г. насчитывалось 17 членов ВКП (б) и 14 сочувствующих, верховенство на протяжении многих лет сохранялось за местным 80-летним муллой, беспрепятственно совершавшим отправление исламских религиозных обрядов (в том числе обрезание)[49].

Помимо террористических актов и попыток восстания, сопротивление крестьян коллективизации находило свое выражение и в форме т.н. «бабьих бунтов» — массовых выступлений, в которых принимали участие исключительно женщины. Летом и осенью 1930 г. такие выступления произошли в Феодосийском, Керченском, Судакском и Симферопольском районах.

8 августа 1930 г. восстали жительницы деревни Сеит-Эли Феодосийского района. Поводом к выступлению послужило прибытие накануне уполномоченного из бюро принудительных работ, который распорядился направить 13 мужчин-жителей села для отправки на работу в Феодосию, Керчь, Симферополь и Харьков. В разгар деревенской страды это решение вызвало взрыв возмущения. Потребовав немедленного возвращения высланных «кулаков» и лишенцев, обеспечения деревни товарами первой необходимости, сокращения хлебозаготовок и приостановления отправки мужчин на принудительные работы, деревенские женщины избили (и едва не подняли на вилы) председателя сельсовета Якова Рака и секретаря партячейки Ломанова. Удары тяжелыми предметами получили и прибывшие в деревню сотрудники ОГПУ. Особенно досталось уполномоченному по хлебозаготовкам Погребельскому.

Итог этой истории был трагичен. Зачинщицы бунта, крестьянки Аксинья Матышева, Матрёна Григорьева, Дарья Денисова — были приговорены, соответственно к 8, 3 и 5 годам лагерей. Кроме того, к расстрелу приговорили вернувшегося накануне из ссылки крестьянина Петра Свидлова, чьи изобилующие животрепещущими подробностями рассказы о быте спецпереселенцев произвели на сельчан неизгладимое впечатление, и подготовили хорошую почву для взрыва народного возмущения.

Аналогичный «бабий бунт» прошёл 25 августа 1930 г. в деревне Кият (ныне – с.Светлое Керченского района). В октябре 1930 г. все организаторы, подстрекатели и зачинщики мятежа были арестованы и приговорены к длительным тюремным и лагерным срокам заключения[50].

В целом по стране в 1930 г. ОГПУ зафиксировало 13 756 массовых выступлений в деревне, в которых приняли участие 3,4 млн. человек[51].

Испуганное ростом крестьянских волнений, готовых обернуться новой масштабной гражданской войной, руководство страны прибегло к маневру: 2 марта 1930 г. вышла статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой лидер большевиков взвалил всю вину за творившийся произвол на местных работников и декларировал добровольный характер колхозов.

После этого готовая разразиться крестьянская война затухла. Начался массовый выход крестьян из колхозов, а некоторые наспех организованные колхозы вовсе распадались. Только в апреле 1930 г. из колхозов вышло 13 358 человек. Число колхозов сократилось в полтора раза. К лету 1930 г. уро­вень коллективизации в стране снизился более чем вдвое — с 56 до 23,6%.[52]Но это было стратегическим отступлением, и уже к концу июня в Крыму было коллективизировано 45,4% хозяйств[53]. К ноябрю 1930 г. в Крыму было коллективизировано 52% хозяйств. На 14 ноября насчитывалось 1008 колхозов. Таким образом, если в 1929 г. на один колхоз в Кры­му приходилось всего лишь 13,3 хозяйства, то в 1930 г. — уже 49,9 хозяйства[54].

Весной 1931 г. коллективизация в Крыму была в основном завершена. К концу 1931 г. колхозы объединяли 85% крестьянских хозяйств и занимали 94% площадей зерновых культур, 98 % площадей табака, 95,5% садов, 98% огородов и 86% виноградников[55]. К концу 1932 года вне колхозов осталось только 15% дворов[56].

Во время коллективизации Крым потерял тысячи трудоспособных хозяев, расстрелянных, сосланных или отправленных в лагеря. Те же крестьяне, которые не попали под раскулачивание, превратились в наемных работников государства. Лишенные элементарных прав и возможностей, колхозники не могли покинуть деревню без разрешения председателя и за исключением нескольких строго очерченных обстоятельств, таких как призыв в армию, по спецнабору на стройки или выезд на учебу. Кроме того, над колхозниками постоянно нависала угроза репрессий за невыполнение плана по хлебозаготовкам или невыработку трудодней.

Такова была страшная цена, которую крымское крестьянство заставили заплатить в процессе социалистического переустройства деревни.

Надо сказать, что рецидивы сопротивления крестьян политике советской власти в деревне имели место и в дальнейшем. Оно приобрело преимущественно скрытые формы.

В результате коллективизации был разрушен традиционный крестьянский уклад. Отныне крестьяне не могли принимать самостоятельные решения, и как следствие – перестали проявлять интерес к самому процессу труда, что неизбежно привело к снижению объемов производства продукции.

В результате заметно ухудшилось продовольственное снабжение городов полуострова. Особенно тяжелая ситуация сложилась в Феодосии и Керчи. Так, в одном из писем в Крымский обком ВКП (б) руководство керченского партийного комитета с тревогой сообщало, что в городе резко уменьшилось количество завозимых товаров, что «создает благоприятную почву для всякого рода антисоветской агитации и, несомненно, в значительной степени влияет на интенсивность труда».

Эти опасения были отнюдь не беспочвенными, поскольку в июне 1930 г. в городе уже имели место волнения. Стихийные проявления народного недовольства наблюдались и в других городах Крыма. Так, 10 июня 1930 г. в Феодосии в центре города состоялся несанкционированный митинг, в котором приняло участие более 100 горожан. Из толпы выкрикивали: «Наши дети с голоду помирают, требуем увеличения пайка», «Зачем нам индустриализация через 5 лет, если мы сейчас голодные»[57].

На следующий день на улицы вышли уже до 900 человек.

Надо отдать властям должное, в данном случае они сумели вовремя сориентироваться и не допустили кровопролития, придав выступлению форму собрания. Примечательно, что никто из участников этих выступлений не был впоследствии арестован.

Стремясь наладить продовольственное снабжение городов, государство осуществляло проведение массовых реквизиций в деревне, в ходе которых изымалось не только зерно, но и вообще все продукты питания. И если в Крыму проведение этой политики в жизнь осуществлялось отнюдь не столь бескомпромиссно и жестко, то в других районах СССР дела обстояли иначе.

Как следствие, в 1932 г. в стране начался очередной массовый голод, стремительно охвативший обширную территорию: Юг России, Кубань, Украину, Белоруссию и Казахстан.

По разным оценкам, за период 1932-1933 гг. голодной смертью умерло не менее 5-7 млн. человек.

И хотя Крым эта трагедия обошла стороной, никакого изобилия здесь не было и в помине. Население полуострова, в большинстве своем, жило впроголодь, что совершено естественно вызывало озлобление и недовольство режимом.

На стенах домов стали появляться антисоветские надписи; многие крымчане в этот период совершенно открыто высказывали свое негативное отношение к политике партии и правительства, и лично к Сталину.

Так, Иосиф Холодков, шкипер судна «Красный Перекоп», оказался за решеткой из-за того, что среди окружающих не только рассказывал о том, что на Украине свирепствует голод, причем винил в этом Сталина и Кагановича, считая их неспособными руководить страной. Виновным на себя не признал, было осужден на 5 лет и 3 года поражения в правах. Велиль Бєлялов, крестьянин-единоличник из Карасубазарского района связывал голод с появлением колхозов, за что также получил 5 лет лишения свободы. Севастопольский моторист Антон Назаренко был арестован за то, что после возвращения из отпуска рассказывал сослуживцам, что на Украине люди умирают от голода[58]. В Керчи по обвинению в антисоветской агитации чекистами была арестована безработная Варвара Лола, в очереди у магазина сказавшая следующее: «они сволочи, сами нажрались, а на людей пухнущих от голода, внимания не обращают»[59].

7 апреля 1933 г. председатель Ивановского сельсовета сигнализировал чекистам о нелояльном поведении одного из крестьян, Емельяна Шаина, который был исключен из колхоза, имел связь с раскулаченными родителями и всячески дезорганизовывал работу, настраивая односельчан против власти. В частности, говорил, что «она неправильно руководит, людей голодом морит» и жаловался, что сам голодает. Затем отрезал кусок с павшей лошади и стал ходить по селу, показывая его и говоря: «смотрите, как нас Советская Власть кормит»[60].

Несмотря на высокий уровень недовольства, властям удалось удержать ситуацию под контролем. К концу 1933 г. социально-экономическая ситуация в регионе стабилизировалась. Следующий, 1934 г., охарактеризовался заметным смягчением репрессивной политики и некоторым улучшением качества жизни. Выросло производство товаров народного потребления, наладилось продовольственное снабжение. Сократилось число репрессированных за антисоветскую деятельность. Часть ранее высланных вернулась домой.

В общественной жизни Крыма наступил недолгий период затишья. Но это было затишье перед новой бурей.

[1] Пятнадцатый съезд ВКП (б). Москва. 2-19 декабря 1927 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов конференций и пленумов ЦК. Часть II. 1925-1953. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1953. – С.318

[2] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927—1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 1. Май 1927 — ноябрь 1929 // Под ред. В.Данилова, Р.Маннинг, Л.Виолы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. – С.147

[3] О хлебозаготовках текущего года и об организации хлебозаготовительной кампании на 1928/29 г. Резолюция объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП (б) от 11 апреля 1928 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов конференций и пленумов ЦК. Часть II. 1925-1953. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1953. – С.374

[4] Брошеван В.М. Симферополь: белые и темные страницы истории (1918-1945 гг.) Историко-документальный хронологический справочник. – Симферополь: ЧП ГУК, 2009. — С.123

[5] Сталин И.В. О хлебозаготовках и перспективах развития сельского хозяйства. Из выступлений в различных районах Сибири в январе 1928 г. (Краткая запись) // Сочинения. Т.11, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.4

[6] Брошеван В.М. Раскулачивание в Крыму (История в документах и материалах о выселении из Крымской АССР в 20-40-х годах XX столетия бывших помещиков-дворян и крупных землевладельцев, кулаков, ликвидированных как класс, в числе которых оказались и иностранноподданные.) – Симферополь, 1999. – С.7

[7] Там же. – С.28

[8] Сталин И.В. О правом уклоне в ВКП (б). Речь на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 г. (Стенограмма) // Сочинения. Т.12, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.40

[9] Сталин И.В. К вопросам аграрной политики в СССР. Речь на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г. // Сочинения. Т.12, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.167-168

[10] Сталин И.В. К вопросу о политике ликвидации кулачества, как класса // Сочинения. Т.12, М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. – С.183

[11] Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918-1956: Опыт художественного исследования, Ч. VI // Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918-1956: Опыт художественного исследования, Ч. V-VII Екатеринбург: У-Фактория, 2008. — C.315

[12] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927—1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 2. Ноябрь 1929 — декабрь 1930 // Под ред. В.Данилова, Р.Маннинг, Л.Виолы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. – С.126

[13]Очерки истории Крымской областной партийной организации. — Симферополь: Таврия, 1981. – С.129

[14] Там же. – С.132

[15] Очерки по истории Крыма. Ч. III: Крым в период социалистического строительства (1921–1941 гг.) / под общ. ред. д.и.н. И.С. Чирвы. Симферополь: Крым, 1964.– С.86

[16] Там же – С.93

[17] Брошеван В.М. Симферополь: белые и темные страницы истории (1918-1945 гг.) – С.134

[18] Хазанов Г.И. Партийная организация Крыма в борьбе за победу колхозного строя // Борьба большевиков за упрочение Советской власти, восстановление и развитие народного хозяйства Крыма. — Симферополь, Крымиздат, 1958. – С.222

[19] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.90

[20]Маяк коммуны, №6 (2664), 6 января 1930.

[21] Маяк коммуны, № 4 (2662), 4 января 1930.

[22] Маяк коммуны, №6 (2664), 6 января 1930.

[23] Там же.

[24] Зарубин А.Г. Сопротивление «чрезвычайщине» в Крыму (1928 — 1931 гг.), или о последнем открытом проявлении недовольства сталинской политикой // Известия Крымского республиканского краеведческого музея, № 4. — Симферополь, 1993. — С.44−45

[25] Брошеван В.М. Раскулачивание в Крыму — С.91−92

[26] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.93

[27] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.94

[28] История Крыма. Т.2. – М.: Кучково поле, 2018. — С.497

[29] Очерки по истории Крыма. Ч. III — С.94

[30] Алтабаева Е.Б. Марш энтузиастов: Севастополь в 20−30 годы. — Севастополь: «Телескоп», 2008. — С. 249

[31] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Политические репрессии в Крыму (1920−1940 годы). — Симферополь, 2003. — С.39

[32] Пащеня В.Н. Развитие сталинской системы государственного управления в России и в Крыму в 1930-х годах: монография. 2-е изд. – Симферополь: ИП Зуева Т.В., 2018. — С.177

[33] Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. — М.: Собрание, 2004 — С.17

[34] Брошеван В.М. Раскулачивание в Крыму — С.12

[35] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Указ. соч.

[36] Фирсов П.П. Форос глазами Николая Ундольского. — Севастополь: «Арт-принт», 2008. — С.142

[37] Островская И.В. К вопросу о работе советского концентрационного лагеря на территории Георгиевского монастыря в феврале – марте 1930 г. // Материалы Научной конференции «Ломоносовские чтения» 2013 года и Международной научной конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «Ломоносов-2013» / Под ред. М.Э. Соколова, Г.А. Голубева, В.А. Иванова, Н.Н. Миленко, В.В. Хапаева. — Севастополь: ООО «Экспресс — печать», 2013. – С.85

[38] Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение. 1930—1940 гг. Книга I. М.: РОССПЭН, 2005 — С. 102-103

[39] Дремова Н. Ссыльные от рождения: три сестры-крымчанки отбывали срок на Соловках // Первая Крымская, № 202, 30 ноября/6 декабря 2007.

[40] Там же.

[41] История городов и сел Украинской ССР. Крымская область. — Киев, 1974. — С.43

[42] Последняя рукопись Сабри Айвазова. Дело партии «Милли Фирка». Документы свидетельствуют. Из серии «Рассекреченная память». Крымский выпуск. Том 1./ Под общ. ред. В.В.Пшеничного, Р.Н.Лесюка, С.В.Лунина, И.И.Полякова — Симферополь: издательство «ДОЛЯ», 2009. — С.5

[43] Очерки истории Крымской областной партийной организации – С.135; Хазанов Г.И. Указ. соч. – С.220

[44] Хазанов Г.И. Указ. соч. – С.219

[45] Там же. – С. 216

[46] Там же. – С.217

[47] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Указ. соч. — С.41

[48] Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. — М.: РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2010. — С.173

[49] Пащеня В.Н. Этнонациональное развитие в Крыму в первой половине XX века (1900−1945 гг.): Монография. — Симферополь, 2008. — С.51

[50] Ильина Л. Бабьи бунты в крымских селах // http://crimeanblog.blogspot.com/2010/07/babiy-bunt-v-krymu.html

[51] Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927−1939. Документы и материалы. В 5-ти тт. / Т. 2. Ноябрь 1929 — декабрь 1930 // Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л.Виолы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. — С.43

[52] Ивницкий Н.А. Судьба раскулаченных в СССР. – С.24

[53] Очерки по истории Крыма. Ч. III – С.97

[54] Там же. – С.99

[55] История городов и сел Украинской ССР. Крымская область — С.43

[56] Реабилитированные историей. Автономная республика Крым: Книга первая. — Симферополь: ИПЦ «Магистр», 2004. — С.23

[57] Омельчук Д.В., Акулов М.Р., Вакатова Л.П., Шевцова Н.Н., Юрченко С.В. Указ. соч. — С.44

[58] Омельчук Д.В. Усиление репрессий в Крыму в 1933 г. // Реабилитированные историей. Автономная Республика Крым: Книга пятая. — Симферополь: АнтиквА, 2008. – С.26

[59] Реабилитированные историей. Автономная республика Крым: Книга первая – С.25

[60] Реабилитированные историей. Автономная республика Крым: Книга первая – С.64

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

Как «железной рукой» загоняли крестьянство к счастью. Через голодомор. (Часть 2).

Крестьян массово «организовывали в коммуны» с обобществлением всего имущества. Районы соревновались между собой в том, кто быстрее получит больший процент коллективизации.

Реакция крестьянства не заставила себя ждать. Уже начало 1930 года, «года великого перелома», когда в «колхозы пошел середняк», показало, что ситуация взрывоопасна.

Только в январе было зарегистрировано 346 массовых выступлений, в которых приняли участие 125 тысяч человек, в феврале — 736 (220 тысяч), за первые две недели марта — 595 (около 230 тысяч), не считая Украины, где волнениями было охвачено 500 населенных пунктов. В марте в целом в Белоруссии, Центрально-Черноземной области, в Нижнем и Среднем Поволжье, на Северном Кавказе, в Сибири, на Урале, в Ленинградской, Московской, Западной, Иваново-Вознесенской областях, в Крыму и Средней Азии было зарегистрировано 1642 массовых крестьянских выступления, в которых приняли участие не менее 750-800 тысяч человек. На Украине в это время волнениями было охвачено уже более тысячи населенных пунктов. Всего в течение 1930 года в СССР, по данным спецсообщений ОГПУ о ходе коллективизации и раскулачивания, было более 14 тысяч крестьянских выступлений, в которых приняли участие более 3 миллионов человек. Крестьянское сопротивление коллективизации являлось практически всеобщим.

Сопротивление вынудило сталинское руководство пойти на беспрецедентный шаг — отступить. В закрытом письме ЦК ВКП(б) говорилось: «Если бы не были немедленно приняты меры против искривления партлинии, мы бы имели теперь волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших «низовых» работников была бы перебита крестьянами… и было бы поставлено под угрозу наше внешнее и внутренне положение». И все же верховная власть нашла способ дистанцироваться от негатива: виновными были объявлены местные руководители, осуществлявшие коллективизацию. Именно их Сталин в марте 1930 года (когда ОГПУ зафиксировало более шести с половиной тысяч массовых выступлений) подверг сокрушительной, стоившей многим жизни, критике в своей знаменитой статье «Головокружение от успехов». Осудив «перегибы» в коллективизации, власть разрешила крестьянам выходить из колхозов. Но пауза оказалась недолгой — мгновенное «таяние» колхозов по ослаблении насилия было столь очевидным, что государство уже к началу 1931 года вновь затянуло колхозную петлю на шее крестьянина.

Год спустя, в начале лета 1932 года крестьянский протест активизировался вновь. Поводом к этому послужило очередное увеличение масштабов хлебозаготовок и изъятий продовольствия у сельского населения. В деревнях постоянно шли разговоры о голоде, об отсутствии хлеба, о том, что сеять что-либо бесполезно, так как в любом случае урожай будет конфискован государственными хлебозаготовителями. В ряде регионов Сибири, Урала, Черноземья, Поволжья, вновь распространились убийства сельских активистов и поджоги колхозных построек. Документы лета 1932 года зафиксировали массовый выход земледельцев из колхозов и самовольный разбор обобществленного ранее имущества. В некоторых местах крестьяне пытались собирать колхозный урожай для своих собственных нужд. Такие действия повсеместно жестоко карались органами ОГПУ. Судя по сводкам, в регионах не хватало тюрем для размещения в них участников протестного движения. Многих осужденных за кражи любого количества продовольствия заключали в тюрьмы и лагеря на 10 лет. На такой же срок отправляли за решетку и тех сельских жителей, которых объявляли «зачинщиками» собраний единоличников, принимавших решение не сдавать хлеб государству. По 5 лет заключения получали крестьяне, уличенные в сокрытии зерна.

В результате коллективизации наиболее работоспособная масса здоровых и молодых крестьян старалась бежать в города. Это вынудило власть пойти на очередное беззаконие: колхозников заставляли сдавать паспорта на хранение в сельсоветы, таким образом крестьяне оказывались «привязанными» к месту. Такая ситуация вызывала справедливые ассоциации с крепостным правом.

К 1932 году более 2 миллионов зажиточных, то есть успешно и добросовестно работающих крестьян, как «кулаки» были выселены в отдаленные районы страны. Поэтому к началу весенней посевной деревня подошла с серьезным недостатком тягловой силы и резко ухудшившимся качеством трудовых ресурсов. В итоге поля, засеянные хлебами на Украине, на Северном Кавказе и в других районах, зарастали сорняками. На прополочные работы были направлены даже армейские части. Но это не спасало, и при урожае достаточном, чтобы не допустить массового голода, потери зерна при его уборке выросли до беспрецедентных размеров: крестьяне откалывались собирать «ничейный урожай». В 1931 году таким образом было потеряно более 15 миллионов тонн (около 20% валового сбора зерновых), в 1932-м потери оказались еще большими. На Украине на корню осталось до 40% урожая, на Нижней и Средней Волге потери достигли 35,6% от всего валового сбора зерновых.

Реальной, сколько-нибудь продуктивной, разъяснительной работы с населением не велось. Максимум, на что способны были агитаторы, — цитировать высказывания партийно-государственного руководства о перспективах коллективного хозяйства и о грядущих прелестях колхозной жизни, «когда все будет общим» и «всем поровну». Почему общее лучше личного? Почему, во имя каких абстрактных благ крестьянин, «собственным горбом» добившийся достатка, имевший скот и запасы зерна должен был теперь отдать все это? Почему много и хорошо работавшие (порой с привлечением наемного труда) земледельцы, день и ночь пропадавшие в поле, отныне, объявлялись кулаками или подкулачниками? И почему бедняки, нередко ставшие таковыми из-за собственной лености и нерадивости, напротив, попадали в фавор? На все эти крестьянские вопросы, звучавшие на сельских сходах и политбеседах, убедительных ответов не находилось. И так называемое «рассеивание недовольства» проходило исключительно с опорой на вооруженную силу.

В колхоз в основном шли бедняки, им нечего было терять, напротив, колхоз давал им возможность «подняться». Но при этом далеко не все они готовы были по-настоящему «вкалывать». Середняки же не желали обслуживать лентяев, делиться с ними землей, скотом, зерном. Тем более они (и тут с ними солидаризировались и «безыдейные» бедняки) совершенно не собирались отдавать государству львиную долю заработанного даже в коллективном хозяйстве.

А уж когда дело дошло до тотальных изъятий так называемых излишков (размеры которых определялись властью без учета реального положения дел), что привело к голоду, протест стал повсеместным.

Каждое выступление влекло за собой жестокие карательные меры. Вслед за вооруженным усмирением какого-либо села обычно следовало его так называемое углубленное очищение от антисоветского элемента. В села направлялись судебно-следственные бригады, там проводились аресты и под надзором карательных органов организовывались перевыборы всей местной администрации.

Массовый голод в разных регионах России (Сибирь, Урал, Поволжье, Центрально-Черноземный округ, Северный Кавказ), Украины, Казахстана, Белоруссии в 1932-1933 годов, не побудил власть хотя бы немного ослабить удавку коллективизации в СССР. Крестьянское сопротивление насильственной коллективизации, массовое в социальном плане, было подавлено силой государственно-карательного аппарата. И голодом, оказавшимся отличным «подспорьем» режима. Голод не был изначально запланирован большевистским руководством страны, и тем более не организовывался для истребления каких-либо этнических групп (как это порой модно нынче утверждать в некоторых постсоветских государствах).

Сталинский режим был интернационален в своей бесчеловечности. Именно эта бесчеловечность позволила ему использовать голод, унесший жизни семи миллионов безвинных граждан СССР, как оружие подавления сопротивления.

К концу 1933 года народный протест в деревне практически сошел на нет, в колхозах оказалось более 90 процентов крестьян. Власть, заявившая в начале 1934 г. об успешном завершении коллективизации, взяла их в буквальном смысле измором.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Как «железной рукой» загоняли крестьянство к счастью. Через голодомор. (Часть 1).

Большой театр 19 февраля 1933 года был полон необычной публики. Полторы тысячи делегатов I Всесоюзного съезда колхозников-ударников были свезены сюда отнюдь не для «культурной программы»: в тот день в афише Большого не значилось ни оперы, ни балета. Здесь готовилось совсем иное действо, в котором им предстояло стать не только зрителями, но и участниками: заключительное заседание с участием Генерального секретаря ЦК ВКП(б) Иосифа Сталина.

Спектакль был тщательно отрежиссирован, на что обратили внимание и сами участники. Так, выступавший на съезде нарком по военным и морским делам Климент Ворошилов восторженно заметил: «Вряд ли много найдется таких крестьян в Европе и Америке, которые бы вышли бы на трибуну и без единой запиночки произносили длинные и хорошие речи о строительстве новой жизни, нового человеческого общества». Действительно, «выдержанные» в нужном духе речи участников съезда были заранее отрепетированы «на местах». Многочасовой «спектакль» в Большом театре прошел без сбоев и накладок — не предусмотренная сценарием правда об истинном положении дел в сельскохозяйственной сфере, известная многим делегатам по личному опыту, а членам президиума по секретным партийным сводкам и донесениям спецслужб, сюда не просочилась.

Съезд задумывался политбюро ЦК ВКП(б) во главе со Сталиным для демонстрации позитивного единодушия советского крестьянства в отношении коллективизации, пик которой пришелся как раз на 1932-1933 годы. «Демонстрация» была нужна не только самим «действующим лицам и исполнителям» этой политической постановки: ей отводилась роль ширмы, скрывающей трагическую реальность, — массовый голод, ужасающую смертность и множественные очаги протестного повстанческого движения в разных регионах страны. Репортажи, очерки о делегатах и стенограммы выступлений на съезде, коими полнились страницы газет и радиоэфир, имели четко сформулированную цель — заставить общество поверить в то, что государственная доктрина в отношении будущего советской деревни не только несгибаема и верна, но и поддержана самими аграриями. А те, кто противопоставляет себя избранному курсу, — отщепенцы и враги. Да и как могло быть иначе, если сам Сталин в речи на съезде сказал: «Путь колхозов — единственно правильный путь».

Противостояние власти и крестьянства к 1933 году достигло апогея. Состоявшийся в ноябре 1929 года пленум ЦК ВКП(б) принял постановление «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», в котором отметил, что в стране начато широкомасштабное социалистическое переустройство деревни и строительство крупного социалистического земледелия. Документ предписывал начать переход к сплошной коллективизации. Тогда же было принято решение направить в колхозы на постоянную работу 25 тысяч городских рабочих для «руководства созданными колхозами и совхозами»: так власть рассчитывала укрепить село представителями наиболее «сознательного и революционного класса» — пролетариями. Их количество впоследствии выросло до 70 с лишним тысяч. Этот шаг, увы, привел лишь к обострению антагонизма и росту протестных настроений — в деревню пришли «чужаки». «Двадцатипятитысячники» мало что понимали в сельском хозяйстве, зато готовы были «идейно» и беспощадно проводить аграрную политику ВКП(б). Для претворения в жизнь планов сплошной коллективизации при поддержке милиции они применяли административное насилие и, более того, угрожали применением оружия. И не только угрожали…

Основные активные действия по проведению коллективизации начались после выхода Постановления ЦК ВКП (б) от 5 января 1930 года «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». В постановлении была поставлена задача — в основном завершить коллективизацию к концу пятилетки (1932 году), при этом в таких важных зерноводческих районах, как Нижняя и Средняя Волга и Северный Кавказ, уже к осени 1930 или весной 1931 годов. Наркомату земледелия во главе с Яковом Яковлевым (расстрелянным в 1938 году) вменялось в обязанность «практически возглавить работу по социалистической реконструкции сельского хозяйства.

В январе 1930 года, в условиях проведения кампании сплошной коллективизации были немедленно организованы спешные перевыборы многих сельских советов. Причем для обеспечения «нужного» результата к выборам не допускались крестьяне, которые отказывались вступать в колхозы и чьи хозяйства считались зажиточными. Местные органы партийно-государственной власти стремились предельно увеличить в сельсоветах процент бедных крестьян, и это им удалось — уже к концу 1930 года в районах, подвергшихся коллективизации, бедняков было от 60 до 90 процентов. При сельских советах повсеместно стали возникать новые группы бедноты, контролировавшие их работу. Сельские советы оказались полностью подчинены как местным партийным ячейкам, так и группам бедноты, решения которых были обязаны выполнять. В аграрных регионах СССР действовали так называемые судебно-следственные бригады по посевной кампании и коллективизации сельского хозяйства.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия