Столп Отечества: ЗЕМЕЛЬНАЯ РЕФОРМА СТОЛЫПИНА: ВЗГЛЯД СКВОЗЬ ВРЕМЯ

«Земля — это залог наших сил в будущем, земля это Россия». П.А.СТОЛЫПИН

«Мне представляется, — подчеркивал Петр Аркадьевич, — что когда путник направляет путь свой по звездам, он не должен отвлекаться встречными попутными огнями».

Обычно те, кто в разное время писал о столыпинской реформе, ограничивались в основном ее экономическим анализом. При этом отходило на второй план или вовсе терялось другое, чему, кстати сказать, сам Столыпин придавал не меньшее значение: создание для реформы, если можно так выразиться, благоприятного социального фона, без чего, по его мнению, немыслимо не только её успешное завершение, но даже достижение каких-то маломальских практических результатов.

Издавна считалось, что любая реформа не только ухудшает экономическое положение, но и вносит некий дисбаланс в социальный настрой общества, подводя его подчас к опасной черте, за которой может последовать обвал, надлом, а то и социальная катастрофа.

То, что подобные суждения не лишены смысла, мы можем подтвердить опытом последних радикально-экономических реформ, проводимых в стране с 1992 года. Цена их, как известно, оказалась слишком высока. Особенно социальная цена. В результате — массовое обнищание населения, потеря трудящимися своих важнейших социальных завоеваний: права на отдых, на труд, бесплатное образование, лечение и т.д.

Очевидно, главная причина кроется в том, что к рулю управления реформами были допущены люди лишенные «государственного настроения души», говоря словами философа Ивана Ильина. Их основные усилия были направлены на то, чтобы насильственно внедрить на российской почве методики, некритично заимствованные (а точнее, разработанные) на Западе в недрах международных финансово-экономических структур. Все это ввергло страну в пучину некоего пещерного капитализма, толкая ее на путь освобождения от исторического прошлого, культурных и нравственных традиций нашего народа.

По-видимому, этим объясняется и судорожная торопливость реформ, их непомерно высокий темп и стремление решать все с маху макроэкономическими методами.

Здесь нелишне будет вспомнить, что Столыпин, прежде чем приступить к своей земельной реформе, около десяти лет, по его словам, на различных уровнях занимался самыми жгучими вопросами земельного переустройства. Один из важнейших тезисов, провозглашенный им перед началом реформы, заключался в призыве к продолжительной, упорной, или «черной», как он говорил, работе.

«Разрешить этот вопрос нельзя, — неоднократно подчеркивал Петр Аркадьевич, выступая с трибуны Государственной Думы, — его надо разрешать».

При этом он был глубоко убежден, что для России этот путь будет намного короче чем, к примеру, для западных стран, где на него потребовались десятилетия.

В отличие от нынешних реформаторов, Столыпин не просто хотел провести реформу. Он хотел провести ее так, чтобы предельно облегчить крестьянам те и социальные надломы, и всякого рода мелкие и крупные неустройства, что всегда связаны с проведением в жизнь любого реформаторского курса. Главной его целью — в политическом аспекте реформы — было избежать нового революционного взрыва. Сделать так, чтобы реформа, вместо очередного сильнейшего толчка к возбуждению народного недовольства, на что, кстати сказать, весьма надеялись левые партии в лице главным образом большевиков, превратилась в мощный инструмент социального успокоения в обществе. Все это было донельзя актуально для России, крайне возбуждённой, доведенной до высочайшей точки социального кипения «красным» 1905-м годом.

Примечательно, что начал Столыпин не с низов, как это часто бывает, а с самой верхушки, т.е. с правительства. Он понимал, что, как бы ни проклинала существующую власть либеральная пресса, проводить реформу предстояло все-таки ей, и он пошел на весьма смелый шаг, попытавшись в корне изменить отношение к правительству в Государственной Думе.

Надо сказать, что сделать это было далеко не просто даже такому выдающемуся деятелю как Столыпин. Дело в том, что в России испокон веков отношение к правительственной власти было весьма своеобычным.

«Едва ли есть другая страна в мире, кроме России, где недовольство правительством было бы столь стойким и хроническим, — замечал Н.П. Шубинской, автор небольшой, но чрезвычайно содержательной в аналитическом плане брошюры «Памяти П.А. Столыпина», вышедшей в 1913 году, т.е. через два года после его убийства.

В самом деле, издавна правительство в России было ответственным за все. Если в обществе царят пьянство, разврат, бездельничанье, — виновато правительство: упустило, не довело, не умеет. Если же правительство берется за крутые меры по наведению порядка из либерального стана туг же новые еще более яростные вопли: тирания, диктаторство, попрание свобод!..

Все это хорошо выражено французской поговоркой: когда у француза болит живот, он говорит что в этом виновато правительство.

Таким образом, задумав переломить отношение к правительству, Столыпин вынужден был, противостоять не только партийным, но и, так сказать, повсеместным привычкам и традициям этического плана, укоренившимся с незапамятных времен в недрах российского общества. Не случайно, Герцен называл привычку самой тяжелой цепью на ногах прогресса.

Впрочем, Столыпин, — как в этом, так и во многих других случаях — знал, на что шел. Это было под силу лишь деятелю такого масштаба, в какого он выковывался к этому времени. Уже тогда он приобрел редкостный авторитет и популярность во всех слоях русского общества. По свидетельству того же Н.П. Шубинского, перед ним буквально благоговели. Даже в бюрократических кругах старались не только подражать ему, но и предугадывать его мысли, не говоря уже о том, чтобы затем неумолимо следовать им.

Столыпин был центром правительственной власти. Все государство в это время целиком олицетворялось его личностью. Петр Аркадьевич все это хорошо понимал, хотя и старался не злоупотреблять этим. Напротив, при каждом удобном случае он подчеркивал свои симпатии и уважение к народному представительству и его органу — Государственной Думе. По словам Н.П Шубинского, жесткость силовых решений правительства всегда удачно драпировалась его подчеркнутым уважением к народному представительству и разнообразным выразителям его — от признанных вождей до самых мелких сошек. Выступая в Думе, Столыпин не уставал страстно повторять: тут нет ни судей, ни обвиняемых. Эти скамьи (указывал он на правительственные кресла) — не скамьи подсудимых, а места правительства России. При этом он был далек от мысли о том, что в эпоху реформ правительство вообще не подлежит критике. Члены правительства — это такие же люди, как и все, которым свойственно и ошибаться, и увлекаться, и злоупотреблять властью. Хотя, безусловно, все злоупотребления должны быть осуждаемы и судимы.

Но, подчеркивал при этом Столыпин, есть нападки другого рода, направленные на то, чтобы вызвать у правительства «паралич воли и мысли». Они имеют своей конечной целью создание атмосферы открытого выступления. Не трудно понять, что подразумевал он под этими словами. И, к сожалению, его пророческое предвидение полностью оправдалось — притом в наихудшем своём варианте — в феврале 1917 года. Ибо у великого деятеля России не нашлось достойного преемника.

Но тогда, в самом начале своих реформ, вскрыв смысл подобной тактики двумя словами: «Руки вверх!», Столыпин уверенно, с полным осознанием государственной воли, которую он олицетворял, ответил своей знаменитой, вошедшей в историю фразой: «Не запугаете!»

Взамен языка ненависти и злобы, Столыпин призывал говорить на том языке, который был бы всем одинаково понятен. А найти его, по глубокому убеждению, Петра Аркадьевича можно было только в совместной работе, где правительство и Дума выступали бы не злобными врагами, а доброжелательными, равноправными партнерами.

К сожалению, эти благие призывы почти не нашли отклика в думских кругах. Ибо ни 1-я, ни 2-я Дума не были способны к конструктивному диалогу с правительством. Обе они несли в себе пороки, которые характерны для выборов в любом обществе, если они проходят в обстановке революционной смуты или других серьёзных внутренних противоречий.

Среди такого брожения и неустойчивости, замечает Н.П. Шубинской, для честолюбцев ничто не стоит добраться до власти, стоит только поладить с толпой, увлечь её своими посулами.

Впрочем, нам, только что пережившим горбачевскую перестройку (которую известный писатель современного Русского Зарубежья Николай Зиновьев метко назвал «катастройкой») и вызванный ею невиданный избирательный бум, все это хорошо известно по личному опыту.

Как известно, медовый месяц у партий, пришедших в Думу с популистскими лозунгами, очень быстро кончается. Наступает пора платить по дутым векселям, выдаваемым своим избирателям. Поэтому все другие вопросы отступают на второй план перед, как тогда говорили, материалистическими вожделениями и социалистическими утопиями, разбившими не один конституционный корабль в мире.

Царь попробовал было распустить I-ю Думу, но взамен ее тут же получил точно такую же II-ю, но с более заметным преобладанием революционных и анархических элементов.

Поэтому при всем уважении, которое Столыпин питал к представительному органу, он не мог не понимать, что Дума будет плохим помощником в намечавшихся реформах, оказывая на них не столько ускоряющее, сколько тормозящее действие, иначе говоря, из яйца ястреба голубя не выведешь.

Гораздо больше Столыпин рассчитывал на поддержку благомыслящей, как тогда говорили, части русского общества, которая по справедливости видела в нем своего вождя, обладающего твердой волей и верой в себя, в свою способность сказать правдивое и мужественное слово о том, как поднять приспущенное знамя российской государственности, возродить уважение к здоровым, нравственным сторонам жизни: порядку и законности, неприкосновенности личности и собственности, взамен проповедуемых трубадурами революционной смуты утопических основ переустройства общества давно отвергнутых нациями высшей культуры.

Таким должен был быть социальный фон совершенно необходимый для успешного завершения задуманных Столыпиным коренных преобразований, прежде всего — земельной реформы.

Но не было ли и это очередной утопией? Столыпин понимал, что сила предлагаемых реформ в их опоре на твердую национальную почву, их близости к насущным интересам русского крестьянства. Поэтому их успех в решающей мере зависит от того, найдет ли правительство такие слова, которые выражали бы «чувства, от коих в течение столетий бились сердца русских людей».

В своей программе Столыпин на первый план выдвигал неуклонную приверженность русским историческим началам, спаянных триединой формулой: православие, самодержавие, народность.

Надо сказать, что, наряду с экономическими, великий реформатор неизменно выделял нравственные правовые аспекты земельной реформы. Именно с этих позиций он подверг резкой критике проект левых партий, настаивавших на полной национализации земли и безвозмездной передаче ее крестьянам. Подобная ломка, по его мнению, произвела бы новую социальную революцию, приведя к полному крушению всех правовых понятий.

Логика рассуждений Столыпина, весьма актуальных и поучительных и для наших дней, о чем говорит обсуждение Земельного кодекса в нынешней Думе, выстраивалась следующим образом.

Безвозмездная передача земли лишает крестьянина стимула к труду, этой главной пружины, которая заставляет его трудиться. Ибо каждый (в том числе и самый отъявленный тунеядец) будет знать, что при желании он всегда может получить свой надел, а если это ему надоест, бросить все и опять идти бродить по белу свету.

Поэтому Столыпин решительно выступал против всякой уравниловки в распределении земли. Приравнивать, говорил он, можно только к нижнему уровню. Но нельзя ленивого ставить на одну доску с трудоспособным, тупоумного приравнивать к мудрому и дальновидному. Самое наихудшее здесь то, что крепкий хозяин, хозяин-приобретатель напрочь лишается возможности приложить свои знания к земле.

Путем «обязательного отчуждения земли», как назвал национализацию Петр Аркадьевич, государство не приобретет ни одного лишнего колоса. Ибо временное увеличение наделов будет сведено к нулю ростом населения. И эта разделенная, измельченная земля будет посылать в город массы обнищавшего крестьянства, подготавливая мощную базу для социального взрыва.

С другой стороны, кто может поручиться за то, что даровитый, сильный, способный крестьянин не попытается восстановить силой свое право на собственность, на результат своих трудов?..

Выход, по глубокому убеждению Столыпина, был один: дать единоличную собственность крестьянину. Только она поможет ему вырваться из общинного рабства, приобретя все блага гражданской свободы. В результате на низах вырастет прослойка крепких людей земли, которая будет прочно связана с государственной властью. Поэтому крестьянину нужно помогать всем миром: государство, все классы населения должны помочь ему приобрести ту землю, в которой он нуждается. В том залог всего будущего России, верная гарантия от разрушительных социальных переворотов.

«Земля, — подчеркивал Петр Аркадьевич — это залог наших сил в будущем, земля — это Россия.»

Вопрос о передаче земли крестьянам, столь лихо, провозглашенный большевиками в 1917 году и не менее лихо ими же перечеркнутый, относится к числу наиболее сложных в любой земельной реформе. Лишнее подтверждение тому — те ожесточение споры, которые в самое последнее время вспыхнули вокруг него в верхней и нижней палате парламента в ходе обсуждения Земельного кодекса. Нынешних депутатов больше всего беспокоит то, что в последнем не обозначен сам механизм этой передачи, в результате чего земля, вместо того, чтобы дарить людям свои плоды, может быть низведена до формы разменной монеты в руках посредников и спекулянтов. Это не что иное, как еще один вариант насильственного отчуждения земли от ее единственного и полноправного хозяина — земледельца, против чего и предостерегал в свое время Столыпин. Кстати сказать, именно в его трудах мы находим детально разработанный механизм передачи земли крестьянству, что еще раз красноречиво говорит о том, как плохо мы знаем свою историю.

По мысли Столыпина, поначалу надо предоставил» трудолюбивому землеробу землю временно, в виде искуса. Затем, убедившись, что это действительно трудолюбивый человек, а не лодырь и не бездельник, мечтающий только о том, как бы «толкнуть» полученную землю кому-нибудь по сходной цене, закрепить за ним отдельный земельный участок, вырезанный из государственных земель или из земельного фонда Крестьянского банка. К сожалению, подобного банка совершенно необходимого при проведении Земельной реформы у нас в настоящее время так и не создано, что во многом определяет малоэффективный, вялотекущий характер нынешнего постсоветского землеустройства.

Приятно лишь отметить инициативу саратовского губернатора Д.Ф. Аяцкова, усилиями которого несколько лет назад был создан ипотечный банк «Агро-Радоград», занимающийся примерно теми же вопросами, что и дореволюционный Крестьянский банк. Таким образом, саратовцы не на словах, а на деле доказывают приверженность идеям своего бывшего губернатора. Хорошо было бы поучиться у него и масштабности в осуществлении своих проектов.

К примеру, в связи с расселением крестьян на надельной земле специально созданная Петром Аркадьевичем Землеустроительная комиссия оказывала сельчанам постоянную финансовую помощь. Только за четыре года (1906-1910) ссуды были выданы около 158 тысячам домохозяев общей суммой 12,5 млн. руб. При этом — что надо отметить особо — свыше 9 млн. выдано в виде безвозвратных пособий.

Крестьянским усадьбам также оказывалось содействие в постройке новых домов и хозяйственных построек путем льготного и бесплатного отпуска лесоматериалов.

Как видим, Столыпин отнюдь не считал подобно нынешним радикально настроенным экономистам, сельское хозяйство «черной дырой». Напротив, будучи твердо убежден, что «разумных и сильных» на селе гораздо больше, чем «пьяных и слабых», он неустанно призывал думцев:

«Не парализуйте, господа, дальнейшего развития этих людей и помните, законодательствуя, что таких людей, таких сильных людей в России большинство».

В то же время, чтобы, как он говорил, земля не ускользала из рук крестьянского класса, Столыпин предусмотрел некоторые предупредительные меры. В частности, надельная земля не могла быть отчуждена лицу иного сословия. Она могла быть заложена не иначе, как в Крестьянском банке. Ее нельзя было продать за долги, завещать иначе как по обычаю, принятому в вековом крестьянском укладе. Ограничивалась возможность скупки наделов установлением правила, что в одни руки в одном уезде их может быть продано не более шести.

Выше уже говорилось о той исключительной роли, которую в намечаемых преобразованиях Столыпин отводил правительству, работающему в постоянном и тесном контакте с законодательным органом — Государственной Думой. Но не меньшее значение он придавал и местному самоуправлению. По плану Столыпина, земельная реформа должна была проходить одновременно с развитием земщины, развитием самоуправления путем сдачи ему, как он говорил, части государственных обязанностей, государственного тягла. Именно таким образом можно было создать крепких людей земли, тесно связанных с государственной властью, которые обеспечивали бы социальное спокойствие и порядок в стране. Но при этом подобное усиление, как мы бы сейчас сказали, региональной власти не должно было вредить единству России.

Пророчески звучат ныне слова великого реформатора: «Я думаю, что Россия обновится, улучшит свой уклад, поведет вперед, но путём разложения не пойдет, потому что где разложение, там и смерть».

В.И. Азанов

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

Историческая Россия. Правила жизни П.А. Столыпина. 

В Столыпине самое прекрасное — его саратовское губернаторство во время революции. Точнее, один эпизод, когда он вошел в мятежную, волнующуюся толпу, один, без охраны, чиновник, в форменном мундире, среди сотен злых, разгоряченных людей. И увидел убийцу. Увидел, как к нему подбирается люмпен, полупьяный, с демоническим огнем в глазах. С огнем человека, который решился. Который держит одну руку в кармане и не вынимает. Которому достаточно лишь кинуться — и возбужденная толпа следом поймет, что можно, и разорвет на части.

Когда убийца приблизился, Столыпин повернулся к нему спиной, снял с плеч форменное пальто и, не оборачиваясь, бросил убийце с жестким и властным: «Держи!». И тот машинально поймал пальто. Свернул. Сжал в руках. И остановился совершенно растерянный. А жаркая и злобная толпа успокоилась, затихла, почувствовала силу и власть Столыпина, бросившего пальто без малейшего сомнения, без самой возможности сомнения, что тот, за спиной, поймает его и встанет, как и положено стоять лакею. Забывшемуся лакею.

Думаю, что ненависть леваков и либералов к Столыпину вызвана тем, что они боятся, что рано или поздно у русских появится такой Столыпин, который бросит им пальто, и им придется стоять и держать. Любая ненависть к Исторической России — это ненависть людей, которые чувствуют, что они бы поймали это столыпинское пальто, и стояли бы, и держали бы, не сказав ни единого слова. И, собравшись сказать об Исторической России что-то гадкое, просто задумайтесь — вы бы поймали это пальто или нет?

Крестьяне, рабочие, дворяне — это все шелуха. Главное — пальто, главное — что кто-то пальто кидает, а кто-то — безмолвно ловит…

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

 

 

Столп Отечества: К ВОЗРОЖДЕНИЮ РЕФОРМЫ

Перспективы прошлого и настоящего

Петр Аркадьевич Столыпин и его реформы не обделены вниманием не только историков, но и многочисленных публицистов, людей самых разных взглядов и пристрастий. С самого их начала и на протяжении всего XX века его преобразования оставались предметом политических дискуссий. Один из современников и сторонников реформ, проф. А Кофод так говорил об этом: «Многое было говорено и писано в защиту землеустройства, еще больше в порицание его, но и та и другая стороны редко обходились при этом без переоценки положения дела и разного рода преувеличений. Во многих случаях доводы за и против, будучи построены на отдельных фактах, не допускавших обобщения, одинаково отличались недостаточною объективностью, а заключения — необоснованностью» (Кофод А. Русское землеустройство. СПб., 1914. С. 3-4.). Конечно, нелепо возводить столыпинские реформы в ранг некоей панацеи от всех российских бед, но, тем более неправомерно оставаться на старых позициях советской историографии и повторять (уж который раз!) об их провале, «непопулярности» в народе, утверждать, что Столыпин к концу жизни пересмотрел свое отношение к общинной собственности на землю, предпочитая ее частной, последние годы был уже «мертв» как политик, а его отставка и последующее «забвение» были очевидны. И также неправильно считать, что единственное место Столыпинских реформ сейчас — это запыленные архивные полки и только историки должны заниматься их изучением.

В этой связи, хотелось бы оценить эффективность реформ не только через цифры и строчки статистических отчетов и земледельческих переписей (хотя и они впечатляют), показывающих рост урожайности хлебов, количества кооперативов, потребления и экспорта российского продовольствия. Нашим российским реформам, к сожалению, очень часто не хватает исторического опыта. Конечно, история дважды не повторяется, но, очевидно, необходимо оценить, в чем реформаторская деятельность П.А. Столыпина — «российского Бисмарка», как многое называли его, актуальна для нынешней России.

Считается, что самая лучшая похвала та, которая звучит из уст твоего противника. Так уж сложилось, что в то время, когда в России еще шли бесконечные дебаты — стоит ли развивать столыпинское земельное законодательство или осторожно «свернуть реформы», представители немецкой правительственной комиссии (включавшей в свой состав чиновников имперского министерства земледелия) ясно видели перспективы очевидных успехов первых лет реформирования российской экономики. По воспоминаниям Д.Н. Любимова (управляющего делами Главного комитета по землеустройству) комиссия, возглавляемая проф. Аугагеном, «была поражена» итогами работы столыпинских землеустроительных комитетов. В отчете комиссии говорилось, что «если реформа будет продолжаться при ненарушении порядка в империи еще десять лет, то Россия превратиться в сильнейшую страну в Европе. Огаетом… сильно обеспокоилось германское правительство и особенно император Вильгельм II» (Кривошеий КА. Александр Васильевич Кривошеин. Судьба российского реформатора. М., 1993, с. 111). «Мое заключительное мнение, — подчеркивал Аугаген, — я выражу словами одного швейцарца, выдающегося сельского хозяина Харьковской губернии: «Еще 25 лет мира России и 25 лет землеустройства — тогда Россия сделается другой страною» (РГИА, Ф. 408, Оп. 1. ,Д. 1628, Лл. 1,24).

Непримиримый критик любых правительственных начинаний, будущий «вождь мирового пролетариата» В.И. Ленин признавался, что в случае успеха столыпинской реформы революционерам в России нечего делать и можно смириться с мыслью о пожизненной эмиграции. На Лондонском съезде партии эсеров (сентябрь 1908 года) отмечалось:«… Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит серьезный ущерб делу революции… С этой точки зрения современное положение деревни прежде всего требует со стороны партии неуклонной критики частной собственности на землю, критики, чуждой компромиссов со всякими индивидуалистическими тяготениями». (Из речи П.А. Столыпина о земельном законопроекте и землеустройстве в Государственной Думе 5 декабря 1908 года).

Итак, первое, весьма актуальное для нас положение — продуманная политика реформ гибельна для революции. Реформы, хотя и начинаются, как правило, в условиях политической нестабильности, приводят позднее к укреплению государства. По справедливому замечанию А. Прейера, австрийского ученого — аграрника: «Великие реформы, коренным образом изменяющие все основы важных государственных отраслей в области материальных или личных отношений, обыкновенно предпринимаются после огромных внешних потрясений. Таким же путем и по той же причине осуществляется перед нами в России переворот в земельном строе… семь лет прошло уже с начала земельной реформы. Из осторожного и неуверенного начинания она разрослась до таких размеров, что предстала перед нами как предприятие первостепенного значения для русского народного хозяйства». (Preyer. Die Russische Agranvform. Jena, 1914).

Полезен и опыт деятельности самого П.А. Столыпина как политика, талантливого государственного деятеля — реформатора. Российская политическая система, опиравшаяся на давнюю традицию сильной монархии, сильной исполнительной власти, оказалась, в начале века, раздробленной событиями «первой русской революции» и Императорским Манифестом 17 Октября 1905 года. Этим актом впервые в истории нашего Отечества провозглашался принцип разделения властей и вводилось понятие представительной власти на высшем государственном уровне. Ее носитель — Государственная Дума, (особенно первых двух созывов), переживала период «революционной эйфории» и всяческое покушение на свою «законодательную работу» воспринимала как оскорбление и нарушение демократии. В этих условиях премьер-министру приходилось вести гибкую и, вместе с тем, принципиальную политику, стремиться к достижению согласия с Думой, но и не отступать от позиций государственной пользы. Амбиции многих думских депутатов, радикализм целых фракций не принимались в расчет П.А. Столыпиным, политика компромиссов и соглашений отвергалась, если речь шла о выборе между государственной стабильностью и «целесообразностью текущего момента».

Исполнительная власть должна быть уверена в правильности выбранного политического курса, должна брать на себя ответственность за проводимую политику и не бояться беспредметной критики в своей адрес. Такая власть будет пользоваться авторитетом и уважением и именно такая власть нужна России — вот лейтмотив большинства выступлений Петра Аркадьевича перед депутатами российского парламента. Столыпин, безусловно, был политиком сильным, уверенным в правоте своих действий. «Для лиц, стоящих у власти, нет греха большего, чем малодушное уклонение от ответственности. И я признаю открыто: в том…. что мы, как умеем, как понимаем, бережем будущее нашей родины и смело вбиваем гвозди в … сооружаемую постройку будущей России, не стыдящейся быть русской, и эта ответственность — величайшее счастье моей жизни…» (Речь П.А. Столыпина перед депутатами Государственной Думы 27 апреля 1911 года).

Решение о введении земства в западных губерниях Российской империи, проведенное по 87-й статье «Основных Законов», в обход Государственного Совета (март 1911 г.) серьезно осложнило отношения Столыпина с верхней палатой российского парламента — Государственным Советом. Начались разговоры о возможной скорой отставке премьера. Столыпин так заявил об этом в своем последнем выступлении перед депутатами Думы: «Первый путь — это ровная дорога и шествие по ней почти торжественное под всеобщее одобрение и аплодисменты, но дорога, к сожалению, не приводящая никуда… Второй путь — путь тяжелый и тернистый, на котором под свист насмешек, под гул угроз, в конце концов, все же выход к намеченной цели…» (Речь П.А. Столыпина, 27 апреля 1911 года).

Премьер, не колеблясь, всегда выбирал второй путь, максимально используя права, предоставленные законом. «Если, например, в случае голода законодательные учреждения, не сойдясь между собой, скажем на цифрах, не могли бы осуществить законопроект о помощи голодающему населению, разве провести этот закон возможно было бы иначе, как в чрезвычайном порядке…» Если исполнительная власть, от устойчивости которой зависела российская стабильность во все кризисные эпохи, сможет уважать себя, то она добьется, чтобы ее уважали и с нею считались другие ветви власти.

Часто можно встретить утверждение, что проведение реформ возможно лишь в условиях всеобщего покоя и стабильности. Опыт Столыпинских преобразований свидетельствует об обратном. Его реформы были вызваны революционными потрясениями но их реализация обеспечила бы России долгожданную устойчивость. В этом смысле следует понимать известные слова премьера «сначала успокоение, а потом реформы». А для их успеха считались допустимыми и принуждение, и жесткость и, даже, «социальная несправедливость»: «Власть — это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка, поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластие, нельзя считать опасным безвластие». «Безвластие власти ведет к анархии; правительство не может быть аппаратом бессилия», но и не являясь в то же время аппаратом насилия. На правительстве лежит «святая обязанность ограждать спокойствие и законность». Здесь следует говорить не о «реакции», которую так боялась «демократическая общественность», а о «порядке, необходимом для развития самых широких реформ». Что же касается способов их проведения, то действующее законодательство должно предоставить правительству все необходимые для этого полномочия: «применять существующие законы впредь до создания новых».

Но власть, при всей ее силе и твердости, не может держаться на слепом подчинении и страхе. Следующий урок Столыпинской реформы, урок, подтверждаемый всей историей России XX века — умение власти искать и создавать свою социальную опору. Столыпин прекрасно понимал, что государственная стабильность держится в первую очередь на тех, кто в этой стабильности заинтересован. Общественная поддержка Столыпинских преобразований — это поддержка со стороны тех, кто имеет собственность, причем ее размеры и форма не имеют значения. Это может быть и собственность интеллектуальная и собственность на, выражаясь марксистской терминологией, «средства производства» и собственность на недвижимость. Это поддержка со стороны того самого «среднего класса», который заинтересован в сохранении порядка в стране и проведении выгодных ему реформ, класса, который хочет и умеет работать на себя и на свое Отечество. И не случайно Столыпин считал главной опорой власти не финансовую или промышленную элиту, не верхи чиновничества, не «высший свет», аристократию, или политических «олигархов», а наиболее многочисленное сословие, основного производителя российской экономики — российское крестьянство.

Для создания этой опоры правительству требовалось разрешить пресловутый «земельный вопрос», тяжесть которого не переставала давить на Россию. Категорически отвергая леворадикальные проекты «социализации» и «национализации», кадетские проекты «частичного отчуждения частновладельческих земель за выкуп», Столыпин верил, что у крестьянина достаточно сил, чтобы самостоятельно работать на собственной земле. Он не соглашался и с установившимся мнением столичной бюрократии, что крестьянина надо постоянно опекать, следить, и знаменитая формула «тащить и не пущать» всегда лучше и полезнее призрачной экономической свободы. К тому же ведь разрушение общины — это якобы посягательство на устои русской народной жизни! Не разделял он и точку зрения российских либералов, полагавших, что стоит только «просветить деревню», то есть построить там как можно больше школ, библиотек, больниц и жизнь крестьянского мира полностью преобразится. Всем вышеперечисленным программам Столыпин предпочитал одну простую, ясную цель — через возрождение свободного хозяина произойдет возрождение государства и невозможными станут любые революционные перемены. А осознав, почувствовав себя свободным хозяином, крестьянин поймет и пользу просвещения и эффективность новых методов земледелия и проявит интерес к политике. Цель правительства — «… поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода. Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды рук своих и представить их в неотъемлемую собственность. Пусть собственность эта будет общая там, где община еще не отжила, пусть она будет подворная там, где община уже не жизненна, но пусть она будет крепкая, пусть будет наследственная. Такому собственнику — хозяину правительство обязано помочь советом, помочь кредитом…».

Весьма показательны слова Столыпина с которыми, думается, мог бы согласиться каждый современный реформатор: «…Правительство наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. Для того чтобы воспользоваться этими благами, ведь нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что «деньги — это чеканенная свобода». Поэтому правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина, чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека. Вот почему раньше всего и прежде всего правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель, приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности…» Безусловно, чувство собственности, материальное благополучие, достаток, добытый упорным трудом есть настоящая свобода, есть благословенная свобода, ибо на праведный крестьянский труд снизойдет Благодать Господня.

Владение собственностью, чувство хозяина своей земли сделает неизбежной его заинтересованность в эффективной системе местного самоуправления. Земство станет близким для крестьянина, для его повседневных нужд. По мнению российского премьера, волость — базовая ячейка местного самоуправления должна стать не только низшей налоговой единицей, не только средством, источником для сбора налогов, но реальной властью:«… Чем ближе к населению, тем жизнь упрощается и тем необходимее остановиться на ячейке, в которой население могло бы найти удовлетворение своих простейших нужд. Таким установлением… должна явиться бессословная, самоуправляющаяся волость в качестве мелкой земской единицы… В ведение волости должны входить все земли, имущества и лица, находящиеся в ее пределах» (Речь во 2-й Государственной Думе 6 марта 1907 года). В ведение волостного земства предполагалось передать все вопросы связанные с земельными переделами, а также местную полицию (аналогичную полицейской системе на уровне волости в США). Финансовой базой волостного земства должен стать налог с недвижимости:«… в ведение волости должны входить все земли, имущества и лица, находящиеся в ее пределах…. лица владеющие землею совместно, миром, то есть главным образом владельцы надельной земли, образуют из себя, исключительно для решения своих земельных дел, особые земельные общества… Земельным обществам не будет присвоено никаких административных обязанностей, создаются ли они для совместного ведения бывшими надельными землями, причем предполагаются меры против чрезмерного сосредоточения этих земель в одних руках и против чрезмерного дробления их, а равно и к упрочению совершения на них актов…».

«Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской единицы; он трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток. Вот тогда, тогда только писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма…».

К сожалению, проект о введении волостного земства так и не был осуществлен при жизни Петра Аркадиевича. Но своеобразной альтернативой волостному крестьянскому самоуправлению стало развитие кооперации. Порывая с общиной, бывшей для крестьянина традиционной формой его социальной защиты, владелец искал и находил в кооперации новую и притом более устраивающую его как собственника и товаропроизводителя форму защиты своей самостоятельности в рыночных отношениях. Статистика роста кооперативных товариществ действительно впечатляющая.

Если за шесть предреформенных лет (1900-1905 гг.) численность кредитных кооперативов увеличилась в стране с 800 до 1431, а ежегодный прирост равнялся 105 кооперативам, то за последующее пятилетие количество кредитных кооперативов превысило 11 тысяч, а ежегодный прирост перекрыл соответствующие показатели предшествующего периода почти в 11,5 раза (Тотомианц В. Ф. Кооперация в России, Прага, 1922,с. 55,70.). Ведущее положение среди различных форм кооперативов занимали кредитные и ссудно-сберегательные товарищества. При этом, если объем сбережений в ссудо-сберегательных товариществах за период с 1905 по 1915 год вырос в 6 раз, то в кредитных — более чем в 41 раз. Значительной была и финансовая помощь государства кооперативом: «Ни в одной другой стране, за исключением может быть Индии, — писал В.Ф. Тотомианц, — кредитная кооперация не пользовалась такой поддержкой государства, как в России» (Тотомианц В.Ф. Указ. Соч. С.70).

Еще один, также весьма актуальный урок реформ — патриотизм — подлинный и мнимый. Экономически сильное государство будет иметь авторитет в мире гораздо больший чем государство, которое способно только угрожать соседям своей армией и кичиться прошлыми победами. Неудачи в русско-японской войне очень хорошо это подтвердили. Столыпин понимал, что проводить активную внешнюю политику можно, прежде всего, укрепив собственную экономическую базу, перестроив ее на началах частной собственности, личной свободы и кооперативной солидарности. В беседе с редактором саратовской газеты «Волга» он так говорил об этом:

«…Бодрый оптимизм, наблюдаемый в нашей провинции, совпадает с проведением в жизнь земельной реформы. Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена, — гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно думают наоборот». Добавим от себя — думают, подчас, и до сих пор. «Итак, на очереди главная задача — укрепить низы. В них вся сила страны. Их более ста миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед всем миром. Дружная, общая, основанная на взаимном доверии работа — вот девиз для нас всех русских! Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!» («Новое время», 3 сентября 1909 г.).

Именно эта суть реформы и должна, на наш взгляд, интересовать современных политиков. Именно на этом пути возможен реальный путь российских реформ. А современным «ура-патриотам» неплохо было бы усвоить еще одну истину — чувство патриотизма складывается не только из любви «к родному пепелищу и любви к отеческим гробам». Чувство патриотизма должно основываться и на осознании себя как хозяина своей земли и гражданина своего государства, сознании собственного достоинства и убежденности в том, что твое государство не только аппарат для сбора налогов и повинностей, но, более всего, твой защитник, твой союзник, который помогает и защищает тебя, и кого ты также защитишь в годину опасности.

В этом заключается, очевидно, суть той самой национальной идеи, о которой так часто спорят наши современники.

Реформы Столыпина были рассчитаны на здоровое экономическое возрождение России. Напомним, что к этому времени в России была стабильная финансовая система, устоявшая несмотря на потрясения русско-японской войны и революции 1905 года. Реформы ориентировались, в первую очередь, на российскую провинцию, а не на столичные центры. Столичная элита чуждалась проводимых преобразований, а либеральная интеллигенция скептически — снисходительно наблюдала за усилиями правительства по реформированию государства.

Столыпин сознавал, что работать приходится в сложнейших условиях. С одной стороны — постоянная подрывная работа революционного подполья. С другой — непонимание необходимости перемен представителями «правящей элиты», аристократии, высшего чиновничества, а подчас и самого Императора. Приходилось работать почти в одиночку. Не исчезала и постоянная угроза войны, опасность взрыва «порохового погреба Европы» — Балкан. В такой обстановке каждый год, каждый месяц был важен для осуществления задуманных реформ.

Последние дни жизни премьера… Столыпин приезжает в Киев на торжества, посвященные открытию памятника Александру II. Символично, что открывая памятник «Царю — освободителю», «Царю — реформатору» 30 августа 1911 года Петр Аркадьевич через два дня (1 сентября) повторил трагическую судьбу своего предшественника, погибнув от рук террориста. Убийство премьера стало еще одно доказательством того, что для революционеров есть только один путь к достижению своих целей — путь насилия, убийства, террора.

Но смерть премьера не остановила начатых преобразований. Народ поверил власти, крестьянство в большинстве своем, не осталось равнодушным к проводимой реформе. «Одним из глубоких и важнейших явлений переживаемой нами эпохи в истории России, — писал в 1916 году известный русский экономист проф. А.В. Чаянов, — является мощное, полное юной энергии возрождение русской деревни… Никогда раньше наша деревня не испытывала такого мощного просветительного воздействия, какое испытывает теперь…» (Чаянов А.В. Методы изложения предметов. М., 1916, с. 1-2). По его же оценке и в 1917 году, в году традиционно считающимся началом «второй русской смуты» крестьянин — собственник доминировал в деревне: «…Крестьянское хозяйство 1917 года не то, каким было крестьянское хозяйство 1905 года… иначе обрабатываются поля, иначе содержится скот, крестьяне больше продают, больше покупают. Крестьянская кооперация покрыла собой нашу деревню и переродила ее. Стал развитее и культурнее наш крестьянин…» (Чаянов А.В. Что такое аграрный вопрос? М., 1917, с.9.).

А вот как описывал в своих воспоминаниях села Московской губернии (губернии центра России, всегда страдавшего от малоземелья, чересполосицы, скудного инвентаря и др.) известный писатель русской эмиграции Ф. Степун: «…У нас в Московской губернии шло быстрое перераспределение земли между помещиками и крестьянством. Подмосковные помещики… беднели и разорялись с невероятною быстротою; умные же и работоспособные крестьяне, даже не выходя на отруба, быстро шли в гору, смекалисто сочетая сельское хозяйство со всяким промыслом: многие извозничали в Москве, многие жгли уголь, большинство же зимою подрабатывало на фабриках. Большой новый дом под железною крышею, две, а то и три хорошие лошади, две-три коровы — становилось не редкостью. Заводились гуси, свиньи, кое-где даже и яблоневые сады. Дельно работала кооперация, снабжая маломочных крестьян всем необходимым, от гвоздя до сельскохозяйственной машины.

Под влиянием духа времени и помещики все реже разрешали себе отказывать крестьянам в пользовании своими молотилками и веялками. Ширилась земская деятельность. Начинала постепенно заменяться хорошею лошадью мелкая, малосильная лошаденка — главный строитель крестьянского хозяйства. Улучшались больницы и школы, налаживались кое — где губернские и уездные учительские курсы. Медленно, но упорно росла грамотность…» (Ф.А. Степун. Россия в канун первой мировой войны. //Вестник Академии наук СССР, 1991, №10, с. 115.).

Но не только аграрным преобразованиям уделяли внимание российские реформаторы в начале XX века. Земельная реформа, как мощный локомотив должна была потянуть за собой и другие отрасли экономики. Так при разрешении не менее острого для России «рабочего вопроса» предполагалось повсеместное введение рабочего самоуправления, профсоюзных организаций, разработанного рабочего законодательства:«… реформа рабочего законодательства должна быть проведена в двоякого рода направлении: в сторону оказания рабочим положительной помощи и в направлении ограничения административного вмешательства в отношения промышленников и рабочих, при представлении как тем, так и другим необходимой свободы действий через посредство профессиональных организаций и путем ненаказуемости экономических стачек. Главнейшей задачей в области оказания рабочим положительной помощи является государственное попечение о неспособных к труду рабочих, осуществляемое путем страхования их, в случаях болезни, увечий, инвалидности и старости. В связи с этим намечена организация врачебной помощи рабочим… установленные ныне нормы труда малолетних рабочих и подростков должны быть пересмотрены с воспрещением им, как и женщинам, производства ночных и подземных работ… продолжительность труда взрослых рабочих предполагается понизить…».

Аналогичные меры предполагалось провести и в системе народного образования. Была принята программа введения всеобщего начального образования по всей России: «Сознавая необходимость приложения величайших усилий для поднятия экономического благосостояния населения, правительство ясно отдает себе отчет, что усилия эти будут бесплодны, пока просвещение народных масс не будет поставлено на должную высоту… Школьная реформа на всех ступенях образования строится министерством народного просвещения на началах непрерывной связи низшей, средней и высшей школы, но с законченным кругом знаний на каждой из школьных ступеней. Особые заботы министерства… были направлены к подготовке преподавателей для всех ступеней школы и к улучшению их материального положения… ближайшей своей задачей министерство просвещения ставит установление совместными усилиями правительства и общества (что весьма важно отметить, поскольку правительство и в этой реформе, равно как и в других, рассчитывает на широкую, деятельную общественную поддержку — прим. В.Ц.)… общедоступности, а впоследствии и обязательности, начального образования для всего населения Империи… министерство озабочено созданием разнообразных типов учебных заведений, с широким развитием профессиональных знаний, но с обязательным для всех типов минимумом общего образования, требуемого государством…» (Выступление ПА. Столыпина во 2-й Государственной думе 6 марта 1907 года).

Первая мировая война остановила дальнейшее продвижение России по пути реформ. С началом военных действий практически полностью прекратились землеустроительные работы, крестьянство, российский средний класс пошел защищать свою Родину и патриотический подъем, охвативший большинство населения Российской империи был связан именно с чувством ответственности за свою страну. Но война затянулась, ее испытания привели в конце концов к тому, что крестьянин стал стремиться не к ее победоносному завершению, а к скорейшему возвращению из опостылевших окопов домой к земле и хозяйству. Верх взяли радикальные, экстремистские желания решить земельный вопрос исключительно за счет «черного передела» и ликвидации частновладельческих хозяйств. Однако толчок, данный Столыпинскими реформами российскому земледелию оказался настолько сильным, что даже в белом Крыму в 1920 году, на «последней пяди русской земли», преемник и ближайший сподвижник Петра Аркадьевича, (бывший глава Главного комитета по землеустройству) А.В. Кривошеий, ставший в то время председателем Правительства Юга России, провозгласил продолжение реформы на тех же основных принципах, что и реформа ПА Столыпина — «закрепление земли в собственность обрабатывающих ее хозяев и введение волостного земства».

Вот как писал об этом сам А.В. Кривошеий: «…Переход земли в собственность обрабатывающих ее хозяев и раздробление крупных имений на мелкие участки предрешают изменение прежнего строя земского самоуправления. К трудной и ответственной работе по восстановлению разрушенной земской жизни необходимо привлечь новый многочисленный класс мелких земельных собственников, из числа трудящихся на земле населения. Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения. Только на этом начале построенное земское самоуправление я считаю в настоящее время прочною опорою дальнейшего государственного строительства…» (Врангель П.Н. Записки. Т.2., с.256).

И после окончания гражданской войны, в годы проведения Новой экономической политики, стремления крестьян к выходу на отруба, желание хозяйственной самостоятельности сохранялись. Иначе как объяснить тот факт, что сразу же после принятия нового земельного кодекса (1922 г.), разрешившего, хотя и частичную аренду земли и использование наемного труда количество арендаторов выросло в отдельных губерниях Европейской России едва ли не в 4-5 (!) раз. Однако «сталинская коллективизация» положила предел поступательному развитию российского сельского хозяйства.

Хотелось бы надеяться, что опыт Столыпинских преобразований пригодится и нынешнему поколению российских реформаторов и в XXI веке уроки прошлого будут усвоены.

В.Ж. Цветко

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

Столп Отечества: ЭРА РЕФОРМ

После роспуска первой Государственной думы перед государем стоял опрос: продолжать ли начатый опыт или признать его неудавшимся, как предлагали правые? Государь определенно высказался за первый путь, и в составе правительства он нашел именно того человека, который наиболее подходил для выполнения поставленной задачи — Петра Аркадьевича Столыпина

П.А. Столыпин был человек большого личного мужества, способный решать и энергично действовать, выдающийся оратор, искренне преданный государю монархист, не пытавшийся «ультимативно» навязывать ему свои взгляды. Перед министерским постом он занимал должность саратовского губернатора и в то же время был хорошо знаком и с земством, и аграрным вопросом, и с механизмом аппарата власти.

Назначенный премьером (с сохранением поста министра внутренних дел) в день роспуска первой Государственной думы (9.7.1906 г.), Столыпин первым же своим циркуляром (от 11 июля) обратил на себя внимание и вызвал за границей сочувственные комментарии. «Открытые беспорядки должны встречать неослабленный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами», — говорилось в циркуляре и тут же добавлялось: «Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены… Намерения государя неизменны… Старый строй получит обновление. Порядок же должен быть «охранен в полной мере».

П.А. Столыпин хотел подчеркнуть направление своего кабинета, привлекши в его состав несколько общественных деятелей: так, в министры земледелия намечался Н. Н. Львов, в министры торговли А И. Гучков, обер-прокурором синода предполагалось назначить Ф. Д. Самарина. Но из этих переговоров ничего не вышло. Общественные деятели ставили слишком большие требования (пять министров из «общества» и опубликование их программы от имени всего кабинета). «Говорил с каждым по часу. Не годятся в министры сейчас. Не люди дела», — сообщил Государь в записке Столыпину после бесед с Гучковым, Львовым и Самариным.

25 августа 1906 года в газетах появились одновременно два знаменательных документа: обширная программа намеченных правительством законодательных мер и закон о военно-полевых судах.

«Революция борется не из-за реформ, проведение которых почитает своей обязанностью и правительство, а из-за разрушения самой государственности, крушения монархии и введения социалистического строя» — говорилось в правительственном сообщении.

В перечень намеченных реформ «входили: свобода вероисповеданий, неприкосновенность личности и гражданское равноправие, улучшение крестьянского землевладения, улучшение быта рабочих (государственное страхование), введение земства в Прибалтийском и в Западном крае, земское и городское самоуправление в Царстве Польском, реформа местного суда, реформа средней и высшей школы, введение подоходного налога, объединение полиции и жандармерии и издание нового закона об исключительном положении. Упоминалось также об ускорении подготовки созыва церковного собора и о том, что будет рассмотрен вопрос, какие ограничения для евреев, «вселяющие лишь раздражение и явно отжившие», могут быть немедленно отменены.

Закон о «Военно-полевых судах», которому предшествовал длинный перечень террористических актов последнего времени, вводил в качестве временной меры особые суды из офицеров, ведавшие только делами, где преступление было очевидным. Предание суду происходило в пределах суток после акта убийства или вооруженного грабежа. Разбор дела мог длиться не более двух суток, приговор пригодился в исполнение в 24 часа.

Левая пресса главное внимание обратила на военно-полевые суды и не находила достаточно резких слов для их осуждения. Правая пресса высказывала недовольство программой намеченных других реформ.

П.А. Столыпину удалось разорвать заколдованный круг. До этого времени проведение реформ неизменно сопровождалось общим ослаблением власти, а принятие суровых мер знаменовало собою отказ от преобразований. Теперь нашлось правительство, которое совмещало обе задачи власти, и нашлись широкие общественные круги, которые эту необходимость поняли. В этом была несомненная историческая заслуга «Союза 17 октября»: октябристы стали серьезной политической силой, как первая в русской жизни правительственная партия; в этом и было их значение, хотя формальной связи с властью у них и не было.

Более правые партии смотрели с некоторой опаской на первые шаги Столыпина и зачастую резко их критиковали, но они не отказывались содействовать власти в борьбе с революционной смутой.

В обществе обозначился определенный поворот. Он сказался прежде всего на выборах в земства: почти везде проходили октябристы и более правые; кадеты теряли один уезд за другим. На выборах в Петербургскую городскую думу (в ноябре) победили консервативные «стародумцы». Конечно, избирательное право было очень ограниченным, но тот же состав избирателей в 1903 году голосовал за либералов.

Партия кадетов, собравшись в конце сентября на съезд в Гельсингфорсе, постановила фактически отказаться от «выборгского воззвания», не имевшего в стране ни малейшего успеха.

* * *

Правительство решило приступить к законодательной деятельности. Продолжавшийся политический конфликт не должен был долее задержать проведения насущных реформ» В нормальное время такое законодательство, по 87-й статье Основных Законов, разрешающей только проведение неотложных мер в промежутках между сессиями Государственной думы, было бы спорным с правовой стороны, но в переходный период, когда законность еще не вылилась в окончательные формы, такой образ действий был наиболее правильным.

Японская война и беспорядки 1904-1905 годов задержали проведение насущных преобразований. Положение крестьянства за последние годы не улучшалось, и это создавало удобную почву для революционной пропаганды в деревне. Но проделанная местными комитетами за 1899-1904 годы предварительная работа давала обширный материал для законодательной деятельности. Было выяснено, что главной причиной застоя или упадка крестьянского хозяйства было угнетение общинной личности крестьянина и отрицание частной собственности на землю.

Для привлечения крестьян на сторону революции левые политические партии обещали крестьянам раздачу помещичьих земель и этим «купили» их поддержку на выборах. Государь не пожелал идти по пути соревнования в демагогии и приобретать поддержку крестьян такими же приемами. Он думал о пользе целого и о завтрашнем дне. В конечном счете такое увеличение крестьянского землевладения быстро привело бы к новому, на этот раз безысходному кризису. Выбор был между неуклонным обнищанием крестьянства в целом и его дифференциацией. Сохранение имущественного равенства, власти общины над отдельным крестьянином приводило к общему упадку хозяйства. Необходимо было развязать энергию отдельных крестьянских хозяев.

Для того чтобы создать земельный фонд, были изданы: указ 12 августа о передаче Крестьянскому банку состоящих в сельскохозяйственном пользовании удельных земель (принадлежавших императорской фамилии), указ 27 августа о порядке продажи казенных земель, годных для обработки, указ 19 сентября об использовании для удовлетворения земельной нужды кабинетных земель на Алтае (состоявших в непосредственном ведении императора). Первые два указа создавали земельный фонд в несколько миллионов десятин для Европейской России, третий — открывал обширную площадь для переселения в Сибирь.

Указом 5 октября были отменены все сохранившиеся еще в законах правоограничения для крестьянского сословия. Оно было сравнено с другими в отношении государственной и военной службы, в отношении поступления в учебные заведения. Ограничения, отмененные 5 октября, касались главным образом власти «мира», сельского схода над отдельными крестьянами.

Указом 19 октября Крестьянскому банку было разрешено выдавать крестьянам ссуды под надельные земли. Эта мера уже означала признание личной собственности крестьянина на свой участок земли.

Все это было подготовкой основной меры—указа 9 ноября 1906 года о раскрепощении общины. Этим актом русская власть окончательно порывала с земельной политикой царствования императора Александра III, с народническими тенденциями охраны общины и становилась на путь развития и укрепления частной земельной собственности в деревне. В отмену закона 1894 года, установившего, что крестьяне и после погашения выкупных платежей могут выходить из общины только с ее согласия, указ 9 ноября предоставлял каждому отдельному крестьянину право выхода из общины в любое время. Крестьянин мог всегда требовать закрепления в единоличную собственность тех участков, которыми он фактически пользовался. Но для устранения чересполосицы указ устанавливал, что каждый крестьянин, при общем переделе, мог требовать сведения своей земли к одному участку («отрубу»). Наконец, в пределах каждого участка, указ утверждал право единоличного распоряжения домохозяина в отличие от принципа семейной коллективной собственности. Энергичным, хозяйственным крестьянам открывались, таким образом, широкие возможности.

Главная заслуга в проведении этой реформы принадлежит, бесспорно, П.А. Столыпину. В разработке указа участвовали А. В. Кривошеий, В. И. Гурко, А.И. Лыкашин, А.А. Ритгах и другие знатоки сельского хозяйства, но ответственность за решение спорного вопроса взял на себя П.А. Столыпин, встретивший в этом полную поддержку государя.

Таким образом, земельная реформа осуществлялась. Но она проводилась не в виде разрушения жизнеспособной части крупного землевладения и «благотворительной» прирезки земель крестьянам без разбора, а в виде поощрения хозяйственных, энергичных элементов крестьянства. Интересам лучших, крепких элементов, этой опоре государственного хозяйства, отдавалось предпочтение перед уравнительными и благотворительными соображениями.

Последствия этого закона могли сказаться не сразу; он был не агитационным приемом для успеха на выборах, а крестьянской реформой, в корне изменявшей общее положение в деревне.

Наряду с крестьянской реформой кабинет П.А. Столыпина провел по 87-й статье еще несколько важных мер: указ 14 октября о свободе старообрядческих общин, указ 15 ноября об ограничении рабочего дня и о воскресном отдыхе приказчиков и другие.

В избирательной кампании во II Государственную думу участвовали на этот раз и крайние левые. Боролось в общем на этот раз четыре течения: правые, стоящие за возвращение к неограниченному самодержавию; октябристы, принявшие программу премьер-министра Столыпина; кадеты и «левый блок», объединивший социал-демократов, социалистов-революционеров и другие социалистические группы.

Избирательная кампания носила теперь совершенно новый характер: при выборах в I Государственную думу никто не защищал правительство, теперь уже борьба шла внутри общества. Некоторые слои населения почти целиком повернулись против революции. II Дума была думой крайностей; в ней громче всего звучали голоса социалистов и крайних правых. Состав II Думы, по фракциям, был следующим: социал-демократы — 65; социалисты-революционеры — 34; трудовая группа — 101; народные социалисты — 14; кадеты — 92; мусульмане — 31; польское коло — 47; казаки — 17; октябристы и умеренные — 32; правые — 22; беспартийные — 50 (большинство правых, особенно духовенство и крестьяне, числилось беспартийными).

Насколько торжественно было открытие I Думы, настолько буднично прошло 20 февраля 1907 года открытие второй. Правые на этот раз провели в Думу несколько энергичных ораторов (В.М. Пуришкевича, В.В. Шульгина, еп. Евлогия, графа В. А Бобринского, П.Н. Крупенского, П.В. Новицкого и других). Если среди кадетов было несколько видных ораторов, то многочисленные социалисты, кроме молодого грузинского социал-демократа И.Г. Церетели и большевика Г.А. Алексинского, не выделили ни одного хорошего оратора.

Лучшим оратором во II Думе, по признанию и друзей и врагов, оказался Председатель Совета Министров П.А. Столыпин. Когда в заседании 6 марта Столыпин выступил с декларацией и развернул обширный план намеченных реформ, сразу почувствовалась перемена против времен I Думы: никто не кричал «в отставку!», а заключительные слова премьера были покрыты аплодисментами. Столыпин говорил:

«Правительству желательно было бы найти тот язык, который был бы одинаково нам понятен. Таким языком не может быть язык ненависти и злобы, я им пользоваться не буду».

Столыпин указал, что власть «должна была или отойти и дать дорогу революции… или действовать и отстоять то, что было ей вверено. Правительство задалось одною целью — сохранить те заветы, те устои, те начала, которые были положены в основу реформ императора Николая II.

Борясь исключительными средствами и в исключительное время, правительство привело страну во II Думу. Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было услышано далеко за стенами этого собрания, что тут, волею монарха, нет ни судей, ни обвиняемых и что эти скамьи не скамьи подсудимых, а это место правительства. Правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, но иначе оно должно отнестись к нападкам, ведущим к созданию настроения, в атмосфере которого должно готовиться открытое выступление. Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у власти паралич и мысли, и воли, все они сводятся к двум словам — «руки вверх!». На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием» с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: «Не запугаете!».

Слова Столыпина были, действительно, услышаны «далеко за стенами этого собрания» и произвели огромное впечатление и в России, и за границей. Во время последующих прений Столыпин процитировал резолюцию съезда социалистов-революционеров о терроре и закончил словами о том, что Россия «сумеет отличить кровь, о которой здесь так много говорилось, кровь на руках палачей, от крови на руках добросовестных врачей, которые применяли, быть может, самые чрезвычайные меры, но с одним упованием, с одной надеждой — исцелить трудного больного!».

10 мая Столыпин выступил вновь.

«В настоящее время государство у нас хворает, — говорил он, — самою больною, самою слабою частью, которая хиреет, является крестьянство. Ему надо помочь. Предлагается простой, совершенно автоматический способ: взять и разделить все 130 000 существующих в данное время поместий. Государственно ли это? Не напоминает ли это историю тришкина кафтана? — обрезать полы, чтобы сшить из них рукава? Господа, нельзя укрепить больное тело, питая его вырезанными из него самого кусками мяса; надо дать толчок организму, создать прилив питательных соков к больному месту, и тогда организм осилит болезнь».

Последние слова речи Столыпина получили широкую известность.

«В деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная, черная работа, — подчеркнул он, — Разрешить его нельзя, его надо разрешать! В Западных государствах на это потребовалось бы десятилетия; мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия».

11 Дума старалась не дать правительству предлога для роспуска. Однако некоторые депутаты левых партий, широко пользуясь депутатской неприкосновенностью, вошли, для своей революционной деятельности, в связь с группой распропагандированных солдат различных полков, называвшей себя «военной организацией с.-д. партии». Так как в этой группе имелись и следившие за ее развитием агенты тайной полиции, правительству тотчас стало об этом известно. 4 мая при обыске на квартире рижского депутата с.-д. Озола было арестовано несколько членов этой организаций.

1 июня 1907 года Столыпин явился в Государственную думу, просил устроить закрытое заседание и предъявил на нем требование о снятии депутатской неприкосновенности со всех членов думской фракции с.-д. за устройство военного заговора. 3 июня 1907 года были арестованы все депутаты с.-д., которые еще не скрылись, и был издан манифест о роспуске Государственной думы. Население встретило роспуск Думы совершенно спокойно: не было ни демонстраций, ни попыток устраивать забастовки.

«Революция объективно закончилась», — писал П. Б. Струве.

Еще продолжались террористические акты, аграрные волнения даже усилились с открытием II Думы, но даже Ленин на конференции с.-д. признавал, что «революционной ситуации» больше нет. Это сознавала и власть. Пора было подвести итога переломных годов, пора было переходить к деловой, повседневной государственной работе. Проведение в жизнь крестьянской реформы, переустройство армии на основании опыта японской войны — все это требовало более спокойной обстановки. Но ни со II Думой, ни при новых выборах по прежнему закону этого необходимого замирания нельзя было достигнуть.

Новый избирательный закон (3.6.1907 г.) преследовал одну цель: создать, при минимальной ломке действующих законов, такое народное представительство, которое бы стало добросовестно работать в рамках существующих законов. Новый закон — это было его оригинальной чертой — никого не лишал избирательного права (только в Средней Азии было признано, что, эта область еще «не созрела» для выборов). Но существенно менялся удельный вес отдельных групп населения. В Европейской России по старому закону крестьяне избирали 42% выборщиков, землевладельцы — 31%, горожане и рабочие — 27%. По новому закону крестьяне избирали 22,5%, землевладельцы — 50,5%, горожане и рабочие — те же 27%. Но горожане при этом разделились на две «курии», голосовавшие отдельно, причем первая курия («цензовая») имела больше выборщиков. Кроме того, было сокращено представительство окраин: Польши — с 36 до 12 (и 2 депутатов от русского населения), Кавказа — с 29 до 10, что было отступлением от того начала имперского равенства, которое было положено в основу прежнего закона.

Но самый манифест 3 июня 1907 года имел еще большее принципиальное значение, чем избирательный закон. Он окончательно определил новый русский государственный строй, завершил ту перестройку, которая была начата рескриптом 18 февраля 1905 года, и создал ясность, которой так не хватало в переломные годы.

Манифест провозглашал, что историческая власть русского царя остается основой государства. Все законы исходят от нее. Манифестом 17 октября и Основными Законами 23 апреля установлен новый законодательный путь, ограничивающий царскую власть в области издания новых законов. Но в случае, если спасение государства не может быть достигнуто на обычном законодательном пути, за царской властью остаются обязанность и право изыскать иной путь. Отступление от обычного пути, закрепленного в Основных Законах, было допустимо, конечно, только в случаях крайней необходимости, ибо оно всегда колеблет правосознание и порождает смуту в душах. Но отрицать возможность таких случаев — значило бы закрывать глаза на действительность. Никакое государство не может идти на гибель ради соблюдения буквы закона.

Государь как был, так и остался Верховным вождем страны. Он вывел ее из войны и смуты и манифестом 3 июня 1907 года довел до конца дело преобразования: в России утвердился новый строй — думская монархия.

Н.Ю. Пушкарский

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Аграрный законопроектъ Петра Столыпина. 

27 іюня 1910 года III Государственная дума и Государственный совѣтъ утвердили аграрный законопроектъ Петра Аркадьевича Столыпина, который призналъ частными собственниками земли крестьянъ, которые входили въ составъ общинъ, гдѣ земельные передѣлы не проводились на протяженіи послѣднихъ 24 лѣтъ.

Въ ходѣ осуществленія реформы происходило раздѣленіе общины, крестьяне, которые умѣли и хотѣли работать, получили возможность пріобрѣтать земельные надѣлы, увеличивать ихъ площади и получать большую прибыль. Въ русской деревнѣ росъ уровень жизни крестьянъ.

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

 

Петр Столыпин: «Господа, нужна вера…»

Смущение умов продолжало нарастать в 1906 и в 1907 годах. Ожиданиями коренных изменений оказались проникнуты даже консервативные слои: крестьянство, духовенство, дворянство. Под привлекательными лозунгами всеобщего равенства и свобод русский народ призывали к сокрушению старого мира, к избавлению от «теней прошлого», к свержению самодержавия, «грабежу награбленного», к революционному насилию и террору. Первым человеком, кто публично на всю страну возвысил свой голос против такого безумия, к которому стали прислушиваться, и в которого стали верить, стал новый царский премьер П.А. Столыпин.

Взамен грезам революции он предложил обществу путь черновой работы, исправления самих себя, путь всегда неудобный, предполагающий стояние в правде, но тот самый «узкий путь» через «тесные врата», к которому призывал Христос.

«Первый путь, — напоминал Петр Аркадьевич евангельскую истину, — это ровная дорога и шествие по ней почти торжественное под всеобщее одобрение и аплодисменты, но дорога, к сожалению, в данном случае не приводящая никуда… Второй путь — путь тяжелый и тернистый, на котором под свист насмешек, под гул угроз, в конце концов все же выход к намеченной цели. Для лиц, стоящих у власти, нет, господа, греха большего, чем малодушное уклонение от ответственности».

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

 

Столп Отечества: Великороссийская идея

Нам нужна великая Россия. Из речи Столыпина

Сегодня открывается памятник государственному мученику, павшему от руки еврея. В лоне «матери городов русских» упокоился великий гражданин, в сердце которого горели те же государственные начала, что свыше тысячи лет назад вдохновляли государей новгородских и киевских.

П. А. Столыпин не был создателем русского национализма, но, как все благородные люди, он родился с преданностью своей стране, с чувством гордого удовлетворения своею народностью и с пламенным желанием защитить ее и возвеличить. Все русские люди с честью и совестью — сознательные или несознательные националисты. Они, как порядочные немцы, англичане, французы, поляки, финны, евреи, несут в душе своей наследственный завет служения своему племени, своему народу. Иначе и не может быть, если говорить о людях вполне здоровых, не поврежденных духом. Отдельная личность — лишь звено в бесконечной цепи рода, и все призвание этого звена — не разрываться, удерживать в себе полную передачу жизни из прошлого в будущее. Для этого каждое звено должно быть такой же железной крепости, как род, которого он является продолжателем. Эта родовая крепость, преобразуясь в личное сознание, дает патриотизм, расширяющий отдельную душу до неизмеримого объема родины. Люди столыпинского склада в России еще юношами, в ранние годы, ощущают радость чувствовать себя не какими иными, а только русскими людьми. Они на отечество свое глядят как на мать, с жалостливой любовью: «Земля родная! Люблю тебя, и молюсь за тебя, и за твое благо, если нужно, иду на смерть».

Столыпин еще до мученической смерти сделался дорог России тем, что сумел показать ей в своем лице некий пленительный образ — образ благородного государственного деятеля, имеющего высокую историческую цель. Сразу, в первые же дни, почувствовалось в нем бесстрашие и неподкупность, то непоколебимое упорство, которое в конце концов дает победу. По правде сказать, Россия истосковалась по такому историческому человеку, она давно ждет его не дождется. Возможно, что люди такого пошиба не раз появлялись на высоте власти: Яков Долгорукий 1, адмирал Мордвинов 2, граф Киселев 3, граф Пален и другие, но они не встречали надлежащих для себя условий. Их мысль встречала отовсюду гранитную стену непонимания или своекорыстной вражды, и они хоронили с собой неиспользованный для отечества талант. Среди множества министров, имя которых гремело в годы их власти и покрывалось странным забвением на другой же день после отставки, бывали люди умные, ловкие, энергические, трудолюбивые, но на их фигуре и на их работе лежала та facies Hippocratica («Гиппократово лицо» (лат.) — лицо, отмеченное печатью смерти. — Ред.) государственности, что называется бюрократизмом. Оттенок неизбежной мертвенности, восковой налет оторванных от корней жизни решений. Столыпин в роли министра не был бюрократом. Для подземелья русской жизни это показалось струёй свежего воздуха, возможностью молодого, восстановляющего творчества власти, что в годы революционные многих примиряло с нею и вновь заставляло надеяться и верить в нее.

После неслыханного позора, который пережила Россия на Востоке, и общество русское, и народ русский были близки к отчаянию, к самоубийственному мятежу. Для всех представлялась ясной простая причина нашего разгрома: чиновно-дворянская бесхозяйственность, неумение овладеть огромными средствами Империи, чтобы сделать ее непобедимой. Чиновники этого не могли сделать; сама собою сложилась мысль, что нужна иная, не канцелярская власть и что эта власть — что касается законодательства — должна быть в согласии с народной волей. Наскоро создано было народное представительство, о котором русское образованное общество мечтало целое столетие и ради которого деды нынешней аристократии шли на эшафот и в рудники Сибири. Но одно народное представительство, крайне невыработанное и случайное, не могло вывести нас из анархии. Необходимо было и новое правительство в стиле великой реформы. Столыпин чрезвычайно подошел к этому стилю или, по крайней мере, к главным его координатам. С первых же шагов и заявлений нового премьер-министра стало ясным, что глава власти нелицемерно предан идее народного представительства и что Государственная Дума дорога для него, как для самих ее членов. Это тоже было великой новостью, встреченной в обществе с восхищением. Министр, уважающий народ, не только допускающий народное представительство, но внимательно выслушивающий его и соображающийся с его волей, — этого мы ждали столетие и почти отчаялись, не дождавшись. И народ, и образованное общество к началу XX века были утомлены затянувшимся бюрократическим режимом, душой которого было неуважение к родине. Любовь к родине, может быть, у многих чиновников и была: но любовь, как известно, не исключает жестокости. Вспомните, как любовь к детям и к жене извращалась самодурством у купцов Островского: любовь любовью, но главное — «чего моя нога хочет». Этот самобытный тон жизни — наследие средних веков — был усвоен и государством и ясно вел к одичанию страны. Великая реформа и первый страж ее — Столыпин — внесли в наш заглохший патриотизм благородную прививку. Как для одичавшей яблони мало своих корней, для государственности мало любви к родине — необходимо еще и уважение к ней. Без уважения народа к власти невозможно здоровое государство, но и, наоборот, без уважения власти к народу невозможно культурное государство, по крайней мере современное.

Чтобы уяснить себе образно эту мысль, сравните плохой крестьянский огород с культурным. Крестьянин может очень и очень любить свои чахлые насаждения, но по темноте своей и лени он не уважает законов их роста, не дает растениям того, что они требуют. Культурный огородник может гораздо менее любить свои растения, но он уважает их природу, дает ей полный простор и питание, облагораживая полезным скрещиванием, подбором и прививкой, — и, глядишь, его огород получает волшебные преимущества перед крестьянским. Бюрократия наша при всех ее (мне мало известных) добродетелях имела этот основной порок: неуважение к природе общества, нежелание считаться с естественными правами народными. В результате упадок народной жизни через пятидесятилетие отмены крепостного права сделался местами угрожающим.

Когда заявлены и любовь к народу, и уважение к нему, этого уже почти достаточно для плодотворной государственной работы. Но Столыпин кроме этих драгоценных качеств принес в своем лице еще одно великое — государственный талант. Это совсем особый талант, настолько же специальный, как в науке и искусстве. Основной чертой государственного таланта, как и всякого, я считаю способность угадывать лучшее и осуществлять его. Это та же изобретательность, которая особенно ярко проявляется в гениальных умах. Источник изобретательности есть глубокая индивидуальность, несвязанность характера тем, что думают все. Благодаря возможности подумать самому гениальный человек нащупывает то, мимо чего все ходят и не замечают. Часто не замечают нечто давно уже открытое, но брошенное и забытое, что выпало из поля зрения или вытеснено наплывом новых, более низких мод. Как талантливый государственный человек, Столыпин без труда нашел униженную, но великую идею — национальную. Она древняя, древнее самой государственности и веры, она жила у нас века и иногда господствовала, но после царя Алексея пришла в упадок прямо плачевный. Хотя третий член славянофильской формулы и указывает на народность как на одно из непререкаемых условий культуры, но славянофилы сумели только назвать идею национализма и не сумели ни развить ее содержания, ни примирить противоречий ее с другими своими основами. Национализм русский, конечно, не исчез совсем, как ничто в природе не исчезает, но без культурного ухода он одичал, как все дичает без ухода. Столыпин и умом, и сердцем примкнул к национальному движению, разбуженному у нас неслыханными бедствиями отечества. Талант Столыпина позволил ему понять, что приниженная народность не может дать высокой государственности, способной побеждать, и что лечить государство надо начиная с народа.

Слово «народ» у нас имеет, к сожалению, два смысла, и это придает ему двусмысленность. Чаще под «народом» разумеется простонародье, и это придает высокому понятию оттенок вульгарности. Государственный талант Столыпина подсказал ему, что в унижении у нас находится не одно простонародье, но и нация, которой простонародье составляет 98 процентов. Поднимать нужно не только простой народ, но и самое племя русское во всем объеме этого слова. Чернорабочий народ нуждается в культуре, но нуждается в государственной культуре и образованный класс, без которого нет нации. Если в опасной степени расстроена материальная жизнь народа, то, может быть, гораздо опаснее то расстройство духа, потеря веры в себя, потеря самоуважения, без которых невозможна никакая победа. Что такое национализм? Это алгебраический х, обозначающий очень сложное и многочленное содержание. Но суть национализма составляет благородный эгоизм, сознательный и трезвый, отстаиваемый с упорством, как душа, как совесть.

Столыпин явился в ту эпоху растления души русской, когда под иностранным и инородческим культурным засильем мы почти совсем забыли, что мы русские. Почти два столетия кряду нам прививалось отрицательное отношение ко всему своему и почтительное — ко всему чужому. «Иностранное» сделалось как бы штемпелем всего лучшего — «русскому» усваивалась оценка как второсортному и совсем негодному. Это началось при прапрадедах наших, и они не заметили, как очутились во власти морального завоевания, не менее вредного, чем завоевание физическое. Вместо того чтобы совершенствовать свое, мы начали хватать чужое, причем достаточно было даже чужому усвоиться как следует, чтобы на него распространилось презрение, относимое к своему. Хорошо усвоенное византийское православие, как только сделалось своим, стало казаться неудовлетворительным. Наша Церковь, когда-то возвеличенная до возможности появления таких святителей, как Филипп, Гермоген и Никон, была унижена до материального и морального нищенства в столетия Протасова и Победоносцева. Самодержавие наше, заимствованное из разных иностранных источников — Византии, Золотой Орды и у западных самодержцев, — как только сделалось своим, стало внушать недоверие в значительной части образованного класса. Заимствованный главным образом из Польши и Голшти-нии крепостной феодализм, лишь только сделался национальным, начал казаться отвратительным, подлежащим отмене. Превосходно усвоенное в век Миниха и Суворова западное военное искусство показалось в эпоху Милютина слишком «своим» и только потому подлежащим отмене. Может быть, во всем этом сказывается общий закон, в силу которого заимствованное чужое не надолго делается своим: чужое добро впрок нейдет. Так или иначе, но перед Столыпиным стояло два громадных факта, органически связанных. Несомненный упадок русской жизни, и государственной, и народной, с одной стороны, и потеря в народе веры в свое родное — с другой. Сложился гибельный гипноз, будто мы ничего не стоим и ничего не можем и будто в таких условиях нам всего лучше уступать иностранцам и инородцам, уступать и уступать… Из всех государственных людей Столыпин на своем посту наиболее определенно примкнул к русскому национальному движению, ставящему целью восстановить Россию в ее величии. «Вам нужны великие потрясения, — говорил Столыпин инородческой смуте, — нам нужна великая Россия».

При всей бессовестной клевете на русский национализм необходимо помнить, что это не какая-нибудь новость в природе. Это просто национализм, только русский. Он точь-в-точь схож со всеми национализмами на свете и разделяет все их добродетели и грехи. Вообще, национализм — будь он английский или еврейский — есть лишь племенное самосознание, или, как нынче любят говорить, племенное самоопределение. Вот это небо — наше родное небо, слышавшее молитвы предков, их плач и песни. Эта земля — наша родная земля, утучненная прахом предков, увлажненная их кровью и трудовым потом. В этой родной природе держится тысячелетний дух нашего племени. Каковы мы ни есть — лучше иностранцев или хуже их, — мы желаем вместе с бессмертной жизнью нашего племени отстоять и натуральное имущество, переданное прошлым населением для передачи будущему. Желаем, чтобы это небо и земля принадлежали потомству нашему, а не какому иному. Желаем, чтобы тот же священный язык наш, понятный святой Ольге и святому Владимиру, звучал в этом пространстве и в будущем, и та же великая душа переживала то же счастье, что и мы, сегодняшние. Да будет мир между всеми народами, но да знает каждый свои границы с нами! И иностранцы, и инородцы могут жить в земле нашей, но лишь под двумя условиями: или они должны быть временными гостями, не стесняющими хозяев ни количеством своим, ни качеством, — или они должны усваивать нашу народную душу через язык, обычаи, законы и культуру нашу. Никаких иных государств в нашем государстве, никаких чуждых колоний, никаких отдельных национальностей, внедренных в нашу, мы допустить не можем, не обрекая себя на гибель. Вот почему мы миримся с крохотными народностями, растворяющимися в нашей, господствующей, если это растворение идет безболезненно и не слишком понижает качество нашей расы. Но если чужеземцы принимают огромную славянскую империю за питательный бульон для своих особых национальных культур, если они заводят особые, враждебные нам колонии, особые племенные сообщества, чуждаясь языка и духа русского, — мы обязаны всемерно этому препятствовать. Унаследовав от предков такое бесценное благо, как независимая государственность, мы обязаны передать его дальше, в долготу веков, усовершенствовав и возвеличив. Если никому не кажется странным, что Англия по всему неизмеримо огромному пространству своей империи поддерживает строгое господство своего языка, государственности и культуры, то пусть не кажутся странными те же требования и нашей политики в черте Российской империи. Если признается естественным, что немцы прежде всего покровительствуют немцам, поддерживая их победоносное положение среди покоренных народностей, экономическое и культурное, то пусть сочтено будет естественным и покровительство русской государственной власти прежде всего своей собственной, основной исторической народности, чье имя она носит.

Столыпин пришел в годы великого испытания. После двух столетий всевозможного покровительства инородцам Россия оказалась покрытой могущественными сообществами поляков, финляндцев, евреев, армян, немцев и проч. Когда бюрократия наша, обессиленная и обездушенная инородческим засильем, оказалась разбитой на Востоке, поднялось восстание, вдохновленное по преимуществу теми же инородцами. Столыпин довершил борьбу с восстанием и провел ряд мер против финляндского, польского и еврейского натиска. Не погибни он от еврейской пули, возможно, что эти разрозненные меры сложились бы в строго национальную государственную систему, отсутствие которой так глубоко чувствуется…

Древнерусскому Киеву выпала грустная честь упокоить в себе прах нашего последнего государственного героя.

Как змея, выползшая из черепа верного коня, убила вещего Олега, так черная еврейская измена вышла из священных стен киевских, чтобы поразить самое могучее, что имела в себе наша живая государственность. Но как с Олегом не погибла Русь, со смертью Столыпина не погибла еще державная наша сила и мы все еще в состоянии бороться с государственным предательством и одолевать его.

Да помянет же Господь во Царствии Своем великого страдальца, кровью своею запечатлевшего верность Отечеству. Да помянет и народ русский из рода в род одного из благороднейших своих сынов, показавшего, как надо жить для России и умирать за нее!

М.О. Меньшиков

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных