КОЛОНИЗАЦИЯ СЕЛЬСКОЙ ГЛУБИНКИ: Нужны ли нам азиатские кишлаки вместо русских деревень?

Нищающая, полуразвалившаяся русская деревня, к сожалению, превратилась в такую реальность сегодняшнего дня, как и кафе с типичными азиатскими названиями даже в самых глухих местах России

В обществе уже начали протаскивать информацию о том, что якобы мигранты способны спасти умирающее русское село. Однако попробуем разобраться уместно ли «спасение», способное привести нашу деревню к утрате остатков самобытности и идентичности, либо же все-таки стоит напрячься и найти иной путь.

В 2012 году мне довелось побывать в Рыбнослободском районе Республики Татарстан, некогда русском селе Шумково, о чем, собственно, можно судить по названию этого топонима. В советские времена село утратило свою изначальную этническую принадлежность, во многом благодаря близости к Казани, став «интернациональным», то есть русско-татарским.

Но к моменту нашего визита деревня начала становится уже таджикской: приехали несколько семей довольно экзотической наружности – мужчины как один с бородами, но без усов, женщины в разноцветных халатах и платках и вместе с ними стайка шустрых детей. Приезжие довольно быстро обжились, да так успешно, что очень скоро в единственной школе Шумково – начальной, во втором классе остался всего-навсего один ученик из местных. Все остальные – сплошь смуглые да черноволосые.

И все бы ничего, но очень скоро приезжие начали диктовать свои условия: запрещать своим девочкам переодеваться в спортивную форму на уроках физкультуры, а то и вовсе ходить на них, а также начали цепляться и к местным дамам, мол, чего ходите в коротком, нельзя так… То, что гости нередко как бы невзначай запускали своих коз и овец на чужие участки, так к тому уже вроде как и привыкли. Но настоящий шквал возмущения у местных вызвала попытка таджиков приспособить под мечеть единственное в селе кирпичное двухэтажное здание – некогда кулацкий дом, отданный большевиками поначалу под интернат, а затем – под библиотеку.

Селяне собрали сход: не хотим никакой мечети, причем солидарными с русскими оказались и татары, которые сказали что «таджикской мечети» им не нужно, ибо своя имеется в соседнем татарском селе, и вообще гости верят «как-то не так».

На тот момент назревший в Шумково конфликт удалось, согласно формулировке представителей сельской власти, которая оказалась практически на стороне приезжих, «отложить». Что там сейчас — появилась ли мечеть, увеличилось ли количество гостей с юга – неизвестно, но судя по наметившимся на тот момент тенденциям, скорее всего, появилась и увеличилось. Причем, лояльность местных властей к таджикам тоже носила какой-то неуловимый для невооруженного взгляда подтекст, поскольку, как выяснилось, приезжие на селе не работали, а ездили на стройки в Казань. В Шумково же жили, покупая местные покосившиеся избы практически за безценок.

Помню, как мы хотели взять комментарий у неофициального главы таджикской общины, долго стучали в ворота его дома, в итоге нам открыл пацаненок лет четырех: выяснилось, что замужние женщины показываться на глаза незнакомых мужчин не имеют права, практически всю жизнь после брака проводя в четырех стенах…

Еще мы узнали, что оставшиеся в селе местные русские и татары там практически не живут, в своей массе перебравшись в город, приезжая в родные пенаты исключительно как на дачу, пожарить шашлыки, подышать свежим воздухом, картошку покопать… Запомнилось, как разительным контрастом на фоне желания приезжих построить мечеть, смотрелись развалины местного православного храма 19 века, разоренного и поруганного в годы советского безбожия не восстановленного и по сей день. Исписанные стены, мусор…

Мягкая колонизация

Эксперт Института национальной стратегии, исламовед Раис Сулейманов был одним из тех, кто посетил Шумково пять лет назад, и продолжал профессионально мониторить ситуацию последовавшие за этим пять лет.

«Происходит своего рода процесс колонизации сельской глубинки. Мы видим, как местное население начинает замещаться приезжим, инокультурным, — сказал Сулейманов в беседе с «Царьградом». – Возникает вопрос: с одной стороны, государство заинтересовано в том, чтобы сельское население в России было, но в то же время в условиях отсутствия инфраструктуры на селе люди просто уезжают в города, и если появляется вакуум, то он кем-то заполняется. В Центральной России, в Поволжье и на Урале — это мигранты из Центральной Азии, а на Дальнем Востоке заселение идет из Китая. Естественно, в перспективе, лет через двадцать лет, это не такой уж большой срок, мы можем столкнуться с ситуацией, когда деревни, которые исторически были русскими, станут таджикско-узбекскими. Хочу подчеркнуть, что мигранты, как правило, стараются переезжать на законных основаниях, они покупают дома у тех селян, что переезжают в города, селятся семьями, обживаются, приглашают родственников…»

Эксперт считает, что даже при том, что новые поселенцы могут прибывать на русские земли изначально с миролюбивым настроем, впоследствии разница культур может привести к конфликтам между теми, кто приехал, и теми, кто еще остался.

«Хотя такие конфликты официальные власти и правоохранительные органы пытаются трактовать как бытовые, на практике они практически всегда имеют хотя бы какую-то национальную и религиозную составляющую, — убежден собеседник «Царьграда». — И они будут вспыхивать. Как правило, подобные ситуации заканчивается тем, что побеждает одна из сторон, а другая сторона просто покидает место конфликта. И нередко эта сторона – именно коренное население, которое оставляет свои деревни. Нужно учитывать и тот момент, что мигранты приезжают в Россию, чтобы поселиться у нас надолго, рождаемость у них выше, чем у коренного населения.

Таким образом, ситуация идет к тому, что следующее поколение жителей заселяемых приезжими деревень будет во многом состоять из людей не интегрированных в местную культуру, не разделяющих ценности, которые разделяет местное население. На фоне этого мне совсем непонятно, почему существующая программа по переселению соотечественников фактически не работает, есть много русского населения в Центральной Азии и Казахстане, готового перебраться в Россию.

«Казалось бы, вот кого нужно было бы привлечь в сельскую местность, но эти попытки неизменно наталкиваются на откровенный саботаж со стороны органов местной власти, — продолжил Сулейманов, — Я лично был свидетелем ситуации, как жители Казахстана, русские по национальности, пытались перебраться в Башкортостан, но не могли зарегистрироваться там, годами стоя в очередях, чтобы получить гражданство, столкнувшись с откровенным равнодушием со стороны бюрократии».

Подтверждение слов Сулейманова я увидел в Тульской области, на шоссе близ легендарного места для русской истории – Куликова поля. Отъехав от русской святыни, двигаясь вдоль трассы, мне довелось лицезреть огромного вида плакат, рекламирующий заведение с вроде бы непривычным, а на самом деле уже обыденным для тех мест названием «Ататюрк». Фамилия известного турецкого деятеля была украшена азербайджанским флагом…

Нуждаемся ли мы в подобном спасении?

Новый виток дискуссий вокруг постепенного и неуклонного изменения этнического лица русской сельской глубинки вызвала статья журналиста ИА «Фергана» (Узбекистан), согласно которой единственной надеждой для умирающих деревень России являются именно таджики и узбеки. Автор довольно деликатно анализирует причины, разрушившие становой хребет традиционной русской цивилизации — деревню. То есть войну, объявленную коммунистами русской деревне в виде продразверсток, раскулачивания и коллективизации. А также на примере села Рождествено Тверской области показывает, как на смену спившимся и в своей массе бездетным русским жителям деревни пришли сорок семь крепких многодетных таджикских семей из Бадахшана. Чьи мужчины каждое воскресенье играют в футбол на местной спортплощадке, всем видом показывая оставшимся в деревне русским, кто теперь там хозяин. В отличие от местных они без проблем находят работу и вполне удовлетворены уровнем заработка. Причем, как выясняет автор, переезжают целыми кишлаками – на исторической родине наблюдается прямо-таки катастрофическая нехватка земли. И, естественно, работы. На фото к тексту по сельской улочке Рождествено идет смуглая женщина в характерном платке, а на заднем фоне виден остов обшарпанного храма без купола, маковки на колокольне и, естественно, без крестов. Советской власти, воевавшей с православием, на секундочку, нет уже более четверти века…

И хотелось бы поспорить с выводами журналиста из Узбекистана, но тот приводит, например, недавнюю цитату из речи московского градоначальника Сергея Собянина, которую тот изволил выдать не далее, как в ноябре прошлого года:

У нас в сельской местности проживает сегодня условно лишних пятнадцать миллионов человек, которые для производства сельскохозяйственной продукции с учетом новых технологий производительности на селе по большому счету не нужны.
Демограф Центра трудовых исследований Высшей школы экономики Евгений Чернин, в свою очередь, констатирует:

Количество среднеазиатов на селе увеличилось с примерно 120 тысяч до 145 тысяч человек, однако эти данные практически не учитывают временных трудовых мигрантов, две трети из этих учтенных в статистике людей имеют российское гражданство.
И, казалось бы, что такое несколько сотен тысяч супротив десятков миллионов, пусть даже щедро объявленных лишними людей? Но лиха беда начало, и если этот вливающийся в наш увядающий пруд бодрый иноземный и иноверный поток смог преобразить несколько сел, то сколько ему потребуется времени, чтобы преобразить всю сельскую глубинку России?

Даже на такой по умолчанию толерантной к вопросам миграции либеральной площадке, как Гайдаровский форум, при обсуждении вопроса миграции прозвучали и тревожные нотки:

Миграция приводит к четко фиксированным в исторической перспективе результатам: смене одного субъекта культуры другим, —
заявил, выступая на форуме, руководитель Центра исследований общих проблем современного Востока Сергей Панарин.

И звоном колокола в подтверждение его слов звучит статистика МВД: по данным министра внутренних дел Владимира Колокольцева, с начала 2017 года на территорию России въехали 14 млн мигрантов. По словам главы ведомства, на протяжении последних лет наша страна входит в тройку государств-лидеров по этому показателю.

Вспомнить про своих

Еще одно воспоминание: летом в 2016 году мне довелось побывать в мордовском селе на территории Чувашии – и этому не нужно удивляться, поскольку ленинская национальная политика была весьма причудливой, но да речь не об этом. Погостив в добротном просторном и светлом доме приятеля, я предположил, что живут они, если не богато, то хотя бы в достатке. На что получил предельно ясный ответ: в последнее время еле сводят концы с концами, закупщики берут у них товар за копейки, впоследствии реализуя продукцию по ценам во много раз превышающим закупочные.

Дошло до того, что селяне надумали продавать корову (уже продали, наверное), что стало для меня не очень хорошим звоночком: еще из литературы я запомнил для себя, что корову-кормилицу на селе продавали в последнюю очередь.

После мы заехали в русское село в Марий Эл и услышали практически ту же историю, но в новых подробностях – там семья выживала лишь за счет собственных кур и, соответственно, яиц, все остальные способы хозяйствования оказались для нее убыточными, и, ясное дело, своих детей чета готовила к отправке в город…

«Фермер или средний предприниматель производит продукцию, но он всё вынужден сдавать перекупщику, который у него берет за бесценок, — подтвердил обозревателю «Царьграда» сложившееся на аграрном рынке положение дел член Ассоциации фермеров России Игорь Черный. – Если он крут, то повезет прямиком в «Пятерочку», Metro или «Магнит», но там оплата через 45 суток после того, как он сдал продукцию на реализацию…

Если, допустим, фермер хочет пробиться на столичный рынок, то у него ничего не получится: на ярмарках выходного дня практически не осталось производителей: один – два не более, остальные – перекупщики. Вопрос сбыта – самый основной вопрос у фермеров. Если бы его решили, тогда на селе люди жили бы нормально. Не случайно в России за два или за три года вымерли 11-15 тысяч деревень. В Европе существует поддержка фермеров на уровне, грубо говоря, в среднем 500—600 евро на гектар земли. А у нас по 500-700 рублей, которые еще надо ждать два или три года».

Вот и выходит, что еще не успев заново привыкнуть к земле после семи десятков лет усиленного отлучения от нее коммунистической диктатурой, русские люди снова отступаются от корней. Погрязнув в безысходности и круговерти постоянных проблем. Но, как говорят в России, «свято место пусто не бывает». И на начинающие вымирать земли находятся новые хозяева, на порядок менее прихотливые и, выходит, с гораздо большей жаждой жизни. Может, действительно, кишлак вместо села на русской равнине – это выход, который устроит всех?

«Анклавное проживание — крайне опасно для российского государства, поскольку экстремисты всех мастей как раз активно используют такие места, — поделился своим видением проблемы с «Царьградом» президент Информационно-аналитического центра «Религия и общество» Алексей Гришин. — Во-первых, там очень тяжело создавать какие-то социально-бытовые приемлемые условия, во-вторых, как правило, там не работает система социального страхования, и если даже туда приезжают мигранты, их дети уклоняются от посещения российских школ. То есть нет адаптации, человек живет России, но формально он продолжает находиться в своем обществе и даже есть случаи, когда на территории этнических анклавов существовала собственная «система судов» и даже «тюрьмы».

Выходит, подобные этнические деревни – тоже не выход. Ну, где же он тогда? Возможно, стоит обратиться к опыту Сингапура, города-государства, который открыт для миграции, но создание этнических анклавов там запрещено и жестко контролируется: в один дом поселяют представителей разных этносов равномерно, не превышая долю представительства тех или других народов.

Поддерживая многорасовую окружающую среду в наших домах, школах, магазинах и на игровых площадках, мы поддерживаем социальную стабильность, гармонию и религиозную терпимость — так комментирует свой метод министр национального развития страны Ма Боу Тан.

Хотя, конечно, неплохо было бы при таком подходе все-таки поддерживать не на словах, формально, а на деле собственного сельхозпроизводителя, чтобы русские люди все-таки не покидали сел. Потому как, конечно, по умолчанию мы рады всем, и с мусульманами живем бок о бок уже которую сотню лет, но все-таки если над восстановленными храмами в Шумково и Рождествено зазолотятся не православные кресты, а полумесяцы, а вместо звона колоколов зазвучат призывы муэдзинов, то будет как-то грустно. Даже очень.

Источник: Царь Град

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

ЖИТЬ ПО ПРАВДЕ

К столетнему юбилею Александра Исаевича Солженицына предлагаем вниманию читателя статью другого выдающегося русского классика – Валентина Григорьевича Распутина, впервые опубликованную 20 лет назад в газете
Статья В.Распутина, по нашему мнению, не только опровергает распространяемую ныне клевету о непреодолимом антагонизме между Солженицыным и современной ему русской литературой, но и являет собой незаурядный пример блестящего стиля, виртуозного владения словом, что, безусловно, отличало обоих писателей.

Статья Валентина Распутина, посвященная 80-летию Александра Солженицына, к сожалению, поступила к нам уже после того, как был сверстан предыдущий субботний номер. Но разве она потеряла свою актуальность? Ведь значимость большого писателя определяется не юбилейными датами. Нашему читателю, без сомнения, будет интересна оценка, которую дает наш знаменитый земляк творчеству Александра Солженицына.

Как и во всякой большой литературе, в русской литературе существует несколько пород таланта. Есть порода Пушкина и Лермонтова — молодого, искрящегося, чувственного легкокрылого письма, дошедшая до Блока и Есенина; есть аксаковско-тургеневская, вобравшая в себя Лескова и Бунина, необыкновенно теплого, необыкновенно русского настроения и утраченного уже теперь острого обоняния жизни; их зачатие и вынашивание имеют какое-то глубинное, языческое происхождение, из самого нутра спрятанного в степях и лесах национального заклада. Есть и другие породы, куда встанут и Гоголь с Булгаковым, и Некрасов с Твардовским, и Достоевский, и Шолохов, и Леонов. И есть порода Державина — богатырей русской литературы, писавших мощно и гулко, мысливших всеохватно, наделенных к тому же богатырским запасом физических сил. Сюда нужно отнести Толстого и Тютчева. Здесь же в ХХ веке по праву занял свое место Солженицын.

Почти все написанное А.И. Солженицыным имело огромное звучание. Первую же работу никому тогда, в 1962 году, не известного автора читала вся страна. Читала взахлеб, с удивлением и растерянностью перед явившимся вдруг расширением жизни и литературы, перед расширением самого русского языка, зазвучавшего необычно, в самородных формах и изгибах, которые еще не ложились на бумагу. Приоткрылся незнакомый, отверженный мир, находившийся где-то за пределами нашего сознания, вырванный из нормальной жизни и заселенный на островах жизни ненормальной — тот мир, откуда вышел Иван Денисович Шухов, маленький непритязательный человек, один из тьмы тысяч. И вышел-то на день один из тьмы своих дней между жизнью и смертью. Но этого оказалось достаточно, чтобы многомиллионный читатель обомлел, признавая его и не признавая, обрушив на него лавину сострадания вместе с недоверием, вины и одновременно тревоги.

Вести, литературного характера тоже, доходили из того мира и прежде, но они были разрозненными, прерывистыми, невнятными, как в азбуке Морзе, сигналами, ключом к расшифровке которых владели по большей части побывавшие там. Иван же Денисович, в отпущенный ему день выведенный из барака на работу больным и в работе поправившийся и даже воодушевившийся, ничего от нас не потребовавший, ничем не укоривший, а только представший таким, какой он есть, оказался соразмерен нашему невинному сознанию и вошел в него без усилий. Вольно или невольно, автор поступил предусмотрительно, подготовив вкрадчивым и тароватым Шуховым, ни в чем не посягнувшим на читательское благополучие, пришествие «Архипелага ГУЛАГ». Без Шухова столкновение с ГУЛАГом было бы чересчур жестоким испытанием. Испытание — читать? «А испытание претерпевать, оказаться внутри этой страшной машины?» — вправе же мы сами себя и спросить. Да, это несопоставимые понятия, существование на разных планетах. И тем не менее испытание собственной шкурой не отменяет «переводного» испытания, испытания свидетельством. Обмеренный, исчисленный, многоголосый и неумолчный ГУЛАГ в натуральную величину и «производительность» — он и после Ивана Денисовича для многих явился чрезмерным ударом; не выдерживая его, они оставляли чтение. Не выдерживали — потому что это был удар, близкий к физическому воздействию, к восприятию пытки, выдыхаемой жертвами. Воздействие «Иваном Денисовичем» было не слабей, но другого — нравственного — порядка, вместе с болью оно давало и утешение. Чтобы прийти в себя после «Архипелага», следовало снова вернуться к «Ивану Денисовичу» и почувствовать, как мученичество от карающей силы выдавливает исцеляющее слезоточение.

Сразу после «Ивана Денисовича» — рассказы, и среди них «Матренин двор». И там и там в героях поразительная, какая-то сверхъестественная цепкость к жизни и вообще свойственная русскому человеку, но мало замечаемая, не принимаемая в расчет при взгляде на его жизнеспособность. Когда терпение подбито цепкостью, оно уже не слабоволие, с ним можно многое перемочь. Солженицын и сам, не однажды приговоренный, явил это качество в наипоследнем истяге, говоря его же словом, когда и свет мерк в глазах, снова и снова подниматься на ноги. Л.Н. Толстой словно бы и родился в пеленках великим. А.И. Солженицыну к своему величию пришлось продираться слишком издалека. «Не убьет, так пробьется» — вот это для него, для русского человека! — и давай его бить-колотить по всем ухабам, и давай его охаживать из-за каждого угла, и давай его на такую дыбу, что и небо с овчинку! Вот по такой дороге и шел к своему признанию Александр Исаевич. Выжил, научился держать удар, приобрел науку разбираться, что чего стоит, — после этого полной мерой дары во все «емкости», никаких норм.

«Матренин двор» заканчивается словами, которые почти сорок лет остаются на наших устах:

«Все мы жили рядом с ней (с Матреной Васильевной. — В.Р.) и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит ни село. Ни город. Ни вся земля наша».

Едва ли верно, как не однажды высказывалось, будто вся «деревенская» литература вышла из «Матрениного двора». Но вторым своим слоем, слоем моих сверстников, она в нем побывала. И уж не мыслила потом, как можно, говоря о своей колыбели — о деревне, обойтись без праведника, сродни Матрене Васильевне. Их и искать не требовалось — их нужно было только рассмотреть и вспомнить. И тотчас затеплялась в душе свечечка, под которой так сладко и отрадно было составлять житие каждой нашей тихой родины, и вставали они, старухи и старики, жившие по правде, друг после дружки в какой-то единый строй вечной подпоры нашей земле.

Кроме этой заповеди — жить по правде, — другого наследства у нас остается все меньше. А этим — пренебрегаем.

У крупных фигур свой масштаб деятельности и подъемной силы. Не поддается понимаю, как сумел Солженицын еще до изгнания, в весьма стесненных условиях, собрать, обработать и ввести в русло книги все то огромное и сжигающее, составившее «Архипелаг ГУЛАГ»! И откуда брались силы уже в Вермонте совладать с горой материала, надо думать, нескольких архивных помещений для «Красного колеса»! Успевая при этом вести еще публицистическое путеводство для России и Запада, успевая составлять и редактировать две многотомные библиотечные серии по новейшей русской истории! Тут годится только одно сравнение — с «Войной и миром» и Толстым. Солженицына с Толстым роднит многое. Одинаковая глыбастость фигур, огромная воля и энергия, эпическое мышление, потребность как у одного, так и у другого через шестьдесят примерно лет отстояния от исторических событий обратиться к закладным судьбоносным векам начала своего века. Это какое-то мистическое совпадение. Огромная популярность в мире, гулкость статей, звучание на всех материках. Один отлучен от церкви, другой от Родины. Помощь голодающим и помощь политзаключенным, затем литературе. Оба — великие бунтари, но Толстой создал свое бунтарство «на ровном месте», в условиях личного и отеческого (относительно, конечно) благополучия, Солженицын весь вышел из бунтарства, его в нем взрастила система. Солженицына судьба резко бросала с одной крутизны на другую, у Толстого биография после кавказской кампании взяла тихую гавань в Ясной Поляне и вся ушла в сочинительство и духовную жизнь. Но и после этого: повороты, приближающие их друг к другу. Солженицын в Америке погружается в затворничество, Толстой перед смертью совершает совсем не старческий поступок вечного бунтаря — свой знаменитый уход из Ясной Поляны.

И самое главное: «Лев Толстой как зеркало русской революции» и Александр Солженицын как зеркало русской контрреволюции спустя семьдесят лет после революции.

Редкий человек, ставя перед собой непосильную цель, доживает до победы. Александру Исаевичу такое выпало. Объявив войну могущественной системе, на родине призывая подданных этой системы жить не по лжи, а в изгнании постоянно призывая Запад усиливать давление на коммунизм, едва ли Солженицын мог рассчитывать при жизни на что-либо еще, кроме идеологического ослабления и отступления коммунизма на более мягкие позиции. Случилось, однако, большее и, как вскоре выяснилось, худшее: система рухнула. История любит сильные и быстрые ходы, на обоснование которых затем приносятся огромные жертвы. Так было в 1917-м году, так произошло и на этот раз.

Боясь именно такого исхода в будущем, Солженицын не однажды предупреждал: «… но вдруг отвались завтра партийная бюрократия… и разгрохают наши остатки еще в одном феврале, в еще одном развале» («Наши плюралисты», 1982 г.). А за последние полвека подготовленность России к демократии, к многопартийной парламентской системе, могла еще только снизиться. Пожалуй, внезапное введение ее сейчас было бы лишь новым горевым повторением 1917 года» («Письмо вождям Советского Союза», 1973 г.).

По часам русской переломной жизни, ход которых Солженицын хорошо изучил, трудно было ошибиться: как за Февралем неминуемо последовал Октябрь, так и на место слетевшейся к власти образованщины, мелкой, подлой и жуликоватой, не способной к управлению, придут хищники высокого полета и обустроят государство под себя. Все это было и предвидено Солженицыным, и сказано, но бунтарь, жаждавший окончательной победы над старым противником, говорил в нем сильнее и заглушил голос провидца. «Красное колесо», прокатившееся от начала и до конца века, лопнуло… но если бы красным был в нем только обод, который можно срочно и безболезненно заменить и двигаться дальше!.. Нет, обод сросся и с осью, и со ступицей, то есть со всем отечественным ходом, с национальным телом — и рвать-то с бешенством и яростью принялись его, тело… и до сих пор рвут, густо вымазанные кровью.

Но сказанное надолго опасть и умолкнуть с переменой власти не могло. И ничего удивительного, что многое из относящегося к одной системе, само собой переадресовалось теперь на другую и даже получило усиление — вместе с усилением наших несчастий. Так и должно быть: правосудие борется с преступлением против национальной России, и новое знамя, выставленное злоумышленниками, честного судью не смутит.

Послушаем же — эхо это или живой голос Солженицына:

«Когда насилие врывается в мирную людскую жизнь — его лицо пылает от самоуверенности, оно так и на флаге несет и кричит: «Я — Насилие! Разойдитесь, расступитесь — раздавлю!» Но насилие быстро стареет, немного лет — оно уже не уверенно в себе и, чтобы держаться, чтобы выглядеть прилично, непременно вызывает к себе в союзники Ложь. Ибо: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а Ложь может держаться только насилием» (Жить не по лжи»).

«Против многого в мире может выстоять ложь — но только не против искусства. А едва развеяна будет ложь, отвратительно откроется нагота насилия — и насилие дряхлое падет» (Нобелевская лекция).

Нет, это не перелицованный Солженицын — все тот же, клеймящий зло, какие бы ипостаси оно не принимало.

А вот это совсем любопытно — несмотря на некоторые старые обозначения:

«Один американский дипломат воскликнул недавно: «Пусть на русском сердце Брежнева работает американский стимулятор!» Ошибка, надо было сказать: «на советском». Не одним происхождением определяется национальность, но душою, но направлением преданности. Сердце Брежнева, попускающего губить свой народ в пользу международных авантюр, не русское» («Чем грозит Америке плохое понимание России»).

В точку.

Возвращение Александра Исаевича на многострадальную Родину, начавшееся четыре года назад, окончательно завершилось только недавно, с выходом книги «Россия в обвале» (издательство «Русский путь»), теперь можно сказать, что после 20-летнего отсутствия Солженицын снова врос в Россию и занял по принадлежащему ему нравственному влиянию, а с ним отныне совпадает и угадывание почвенных токов, первое место в России, избрав его в отдалении от всех политических партий, на перекрестке дорог, ведущих в глубинку, где остается надежда на народовластие, которое понимает он под земством. Опять же: не со всем и в последней книге можно согласиться безоговорочно. Но это отдельный разговор. Это отдельное размышление, и оно снова не обошлось бы без Толстого, который, конечно же, не добивался ни Февраля, ни Октября, но своими громогласными отрицаниями основ современной ему монархической жизни невольно подставил им плечо. Это размышление о подготавливании словно бы самим народом и словно бы вперекор своим ближайшим интересам великих нравственных авторитетов, чье влияние и учение согласуется с дальней перспективой отечественной судьбы.

80‑летний юбилей А.И. Солженицына — толчок для многих серьезных размышлений о крестном пути России. Они, разумеется, каждодневны, с ними мы засыпаем и с ними просыпаемся. Но вот наступает однажды день, как этот, приподнятый над роковой обыденностью, в которую засасывает нас все больше и больше, — и тогда все видится крупней и значительней. Если рожает русская земля таких людей — стало быть, по-прежнему она корениста, и никаким злодейством, никаким попущением так скоро в пыль ее не истолочь. Если после всех трепок, учиненных ей непогодой, сумела лишь усилиться и обогатиться на поросль — отчего ж не усилиться и ей и не обратить со временем невзгоды свои в опыт и мудрость?! Есть люди, в ком современники и потомки видят родительство земли большим, чем отца с матерью.

Оттого и звучит она так: Родина, Отечество!
+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия