Столп Отечества: П.А. СТОЛЫПИН — ГРОДНЕНСКИЙ ГУБЕРНАТОР (21 июня 1902 — 21 марта 1903 гг.)

Можно по-разному относиться к эпохе столыпинских реформ и к самому Петру Аркадьевичу Столыпину, однако не может быть не очевидным одно — именно в этот период (с 1906-го по 1911-ый годы) началось триумфальное движение России к мощной и общественной стабильности. По злой воле людей, не желавших процветания нашему Отечеству, это движение было грубо остановлено, но опыт столыпинских преобразований и сегодня нуждается в своем глубоком осмыслении. Есть в этой сокровищнице исторического опыта и небольшая гродненская страничка. И нам интересно все, что запечатлено на ней, вплоть до внешне незначительных мелочей. Будущий реформатор родился в 1862 году в семье, принадлежащей к старинному дворянскому роду. Раннее детство его прошло в имении Средниково под Москвой. Когда-то в нем жил великий поэт и гродненский гусар М.Ю. Лермонтов — дальний родственник Столыпиных. Из множества своих имений (больших и малых, красивых и не очень) Столыпины отдавали предпочтение Колноберже, что находилось недалеко от Ковно. Желая жить рядом с полюбившимся имением, отец семейства генерал Столыпин купил себе в Вильно дом, где семья стала проводить долгие зимы. Здесь же Петр Столыпин учился в гимназии, отсюда поехал учиться в Петербургский университет, так что северно-западные губернии страны ему были знакомы не понаслышке. Окончив университет, Столыпин служил в министерстве финансов, а затем и внутренних дел. Карьера его продвигалась в целом успешно, но когда ему было предложено стать уездным предводителем дворянства в Ковенской губернии, то он это предложение принял.

Молодой, энергичный и деятельный Столыпин «рьяно принялся за работу с первого же дня своей новой службы, и до последнего дня он с тем же интересом предавался ей, кладя все свои силы на то, чтобы создать в своей сфере все, от него зависящее для процветания края». Здесь, в Литве, на посту уездного, а затем губернского предводителя Ковенского дворянства, Петр Столыпин прослужил более десяти лет. Зимой в Ковно, а летом в Колноберже в окружении добрых и чутких людей незаметно проходило время. Вне служебных дел со Столыпиными были особенно близки: священник Антоний Лихачевский, доктор Иван Иванович Евтуховский, лесничий Повилайтис, владелец магазина «колониальных» товаров Шапиро. Теплые, дружеские отношения были у них и с соседями по даче: генералами Тотлебеном, Кардашевским, Лошкаревым, графом Крейцем, помещиками Кунатом, Комаровским, Дулевичем и др.. Большинство прислуги было уроженцами этих мест: кучер Осип, лакей Казимир, пастух Матутайтис, птичница Евка, повара Ефим и Станислав, конюх Игнашка, садовник Антон, многочисленные кормилицы, няни и гувернантки. Все со временем стали почти членами этой большой и доброй семьи. Спустя десятилетия часть из них разделила со Столыпиным печальную и трагическую участь.

В середине мая 1902 года Петр Аркадьевич вывез всю свою семью на так называемые «воды» в небольшой немецкий городок Эльстер. Спустя десять дней этой семейной идиллии наступил конец. Пришла телеграмма от министра внутренних дел В.К. Плеве, только что сменившего убитого революционерами Сипягина, с предложением срочно прибыть в Петербург. Через три дня причина вызова стала известной — П.А. Столыпин неожиданно для .себя был назначен гродненским губернатором. Инициатива при этом исходила от В. К. Плеве, взявшего курс на замещение губернаторских должностей местными землевладельцами. Столыпин к этому времени им фактически и был.

Вот как сообщали «Гродненские епархиальные ведомости» о приезде в город первого чиновника губернии: «21 июня в 3 часа пополудни изволил прибыть в г. Гродну к месту новой службы в должности губернатора Гродненской губернии бывший губернский предводитель дворянства Ковенской губернии, камергер Двора Его Императорского Величества Петр Аркадьевич Столыпин. С вокзала его превосходительство проследовал в кафедральный Софийский собор, где был встречен кафедральным протоиереем Н. Диковским, ключарём собора М. Белиной и церковным старостой. Приложившись к местным святыням, г. губернатор изволил поинтересоваться историей собора, его святынями, его средствами и материальным обеспечением соборного притча. В тот же день его превосходительство посетил преосвященного Иоакима, епископа Гродненского и Брестского. Затем Его Преосвященство нанес визит губернатору в 5 часов вечера. 22 июня в 11 часов г. губернатор изволил принять православное городское духовенство во главе с кафедральным протоиереем и редактором «Гродненских епархиальных ведомостей» Николаем Диковским. В 12 часов того же дня в губернаторском доме состоялось представление его превосходительству инославного духовенства и служащих в гражданских учреждениях г. Гродны».

С первых дней пребывания в Гродненской губернии Столыпин со свойственной ему энергией и деловитостью взялся за работу. По свидетельству его старшей дочери Марии (по мужу — Бок), письма его из Гродно в Колноберже, где какое-то время еще проживала семья губернатора, «дышали энергией, были полны интереса к новому делу». По душе пришлось ему и ближайшее окружение из числа сотрудников и подчиненных. Столыпину было особенно приятно, что губернским предводителем дворянства Гродненской губернии был ближайший друг его юности П.В. Веревкин. Сошелся он во взглядах и с вице-губернатором В.Д. Лишиным и был очень доволен работой своего правителя канцелярии князя А.В. Оболенского. Гордился он своими чиновниками по особым поручениям. Лучшим среди них, по его мнению, был Вейс. О нем губернатор вспоминал почти в каждом письме.

Ко времени губернаторства П.А. Столыпину исполнилось сорок лет. У него было пять дочерей, сын родится через год. Отныне к его должности добавляется эпитет «самый молодой»: губернатор, затем министр, затем — председатель Совета Министров. На первых порах имя его в России было мало кому известно. Да и что такое — гродненский губернатор? Некоторые на сей счет рассуждали так: «Губерния незначительная, в углу. Разве что болот много, а в самом Гродно много евреев и поляков. История Гродно пестрая. От киевских князей до шведов. Отсюда Стефан Баторий целился в сердце Руси, но не угадал. Теперь от его замка — одни развалины». Сам новый губернатор, прекрасно зная прошлое и настоящее принеманского края, думал о своем предназначении несколько по-иному.

Однако обратимся вначале к тому, что составляло быт и окружение Гродненского губернатора. Вот как описывает эту сторону губернаторской жизни спустя десятилетия старшая дочь Петра Аркадьевича:

«Мама съездила в Гродно на несколько дней распределить комнаты, дать указания для устройства дома и вернулась в Колноберже в полном восторге от нового местожительства.

Осенью мы все переехали в Гродно. Папа встретил нас в губернаторской форме, окруженный незнакомыми нам чиновниками. Проезжая по улицам тихого Гродно, я почувствовала, что мне нравится этот город, а когда я попала в губернаторский дом и увидела окружающие его сады, мое предубеждение против Гродно совсем пропало. И, действительно, трудно представить себе что-нибудь лучше этого старого замка короля польского, Станислава Понятовского, отведенного губернатору. В одном нашем помещении шли анфиладой десять комнат, так что бывший до моего отца губернатором князь Урусов ездил к нам на велосипеде. И что за комнаты!. Не очень высокие, глубокие, уютные комнаты большого старинного помещичьего дома, с массою коридорчиков, каких-то углов и закоулков.

Кроме нашего помещения, находились в этом дворце еще губернское присутствие, губернская типография и много квартир чиновников. В общей сложности в сад выходило шестьдесят окон в один ряд. Под той же крышей был и городской театр, устроенный в бывшей королевской конюшне и соединенный дверью с нашим помещением. У папа, как губернатора, была там своя ложа, и Казимир приносил нам, когда мы бывали в театре, чай, который мы пили в ложе.

Сад наш был окружен тремя другими садами: городским, князя Чарторийского и еще каким-то. Князь Чарторийский, элегантный поляк с манерами и французским языком доброго старого времени, часто бывал у нас. Часто, запросто бывали у нас и некоторые из чиновников папа и их жены, так что, хотя и не было уже семейно-патриархальных ковенских вечеров, все же это не была еще жизнь последующих лет, когда почти не оставалось у папа времени для семьи.

В этом старом замке было столько места, что у меня одной было три комнаты: очень красивая, овальная, вся голубая с белым, гостиная и классная. Последняя и частный кабинет папа составляли верх дома и были самыми красивыми комнатами: кабинет со стенами резного дуба, обрамлявшего оригинальную серую с красным ткань, и моя классная с потолком и стенами полированного дерева. Хорошо было в ней учиться: три окна в сад, тихо, спокойно… даже нелюбимая математика — и та легко укладывалась в голове, когда я занималась там. Вечером в свободные минуты я заходила к папа, но всегда ненадолго — всегда мешал кто-нибудь из чиновников, приходивших с докладами или за распоряжениями. В деловой кабинет внизу мы уже не входили, как в Ковно, и видали папа лишь за завтраком, за которым всегда бывал и дежурный чиновник особых поручений, и за обедом.

По воскресеньям в большой зале с колоннами — танц-классы, как раньше в Ковно. Я, как «большая», уже не училась и лишь смотрела на «детей». Эти друзья моих сестер, со страхом делая большой круг, проходили в передней мимо чучела зубра. Громадный зверь, убитый в Беловежской Пуще, был, действительно, страшен на вид и своими размерами и густой черной шерстью и угрожающе наклоненной тяжелой головой.

Беловежская Пуща, гордость Гродненской губернии, была почти единственным местом на свете, где еще водились эти звери, и охота в этом заповедным лесу бережно охранялась. Размеры Пущи грандиозные — 2500 кв. верст, и, несмотря на это, все зубры были на учете. Очень красивый дворец и вся Пуща оживлялись лишь в те года, когда Государь и весь двор приезжали на охоту.

Особенностью Гродненской губернии было еще то, что губернский город в ней был меньше двух уездных городов: Белостока и приобретшего в истории России столь печальную известность Брест-Литовска. Эти большие торговые центры были настолько значительных размеров, что в каждом из них было по полицмейстеру, полагавшемуся, обыкновенно, лишь губернскому городу.

Мой отец, самый молодой губернатор России, очень увлекся своей что он в ней лишен был полной самостоятельности. Это происходило потому, что Гродненская губерния с Ковенской и Виленской составляли одно генерал-губернаторство, и, таким образом, губернаторы этих губерний подчинялись генерал-губернатору Виленскому. Хотя в то время и был таковым крайне мягкий администратор и очень хороший человек князь Святополк-Мирский, работа моего отца под начальством которого ни одним трением не омрачалась, все же она не была совершенно самостоятельной, что претило характеру папа.

Конечно, с первых дней губернаторства моего отца стали осаждать просьбами о получении места. Даже я получала письма с просьбами о заступничестве. Мой отец терпеть не мог этих ходатайств о «протекции», и ни родные, ни знакомые не получали просимого, кроме очень редких случаев, когда были этого действительно достойны. Кажется, так до конца жизни и не простили моему отцу добрые старые тетушки того, что он, и то не сразу, дал лишь скромное место их протеже, одному нашему родственнику. На доводы папа, что он не мог иначе поступить, они лишь недоверчиво и неодобрительно качали головой. Мне это напоминало, как в детстве приходили к папа крестьяне просить, чтобы он освободил их сына или внука от воинской повинности, и когда им мой отец отвечал, что не может этого сделать, что это противозаконно, повторяли: «Не может, не может! Если пан захочет, то все может сделать».

Я этой зимой кончила курс гимназии, который в 1902 году, из-за болезни, кончить не могла и была так поглощена уроками, что жила совсем обособленно от семьи, проводя почти весь день за книгами или с учителями в своей классной. Из-за этого я мало знаю о деятельности моего отца и жизни семьи в это время. С папа я бывала очень мало. Хотя и сохранились частью ковенские старинные привычки, но жизнь настолько изменилась, что все принимало другой оттенок.

Ходили мы с моим отцом по-прежнему в церковь, но какой-то иной отпечаток клало на все окружающее, — вытягивающиеся в струнку, козыряющие городовые, в соборе полицейский, расчищающий дорогу; почетное место, совсем спереди, перед алтарем.

Младшие сестры теперь тоже учились, но еще мало. Ведь старшей из них, Наташе, было всего одиннадцать лет, а маленькой. Аре, пять.

Недолго прожили мы в милом Гродно, с которым только начали свыкаться. Не пробыв и десяти месяцев губернатором этой губернии, уже в марте 1903 года мой отец был назначен саратовским губернатором».

* * *

Чем занимался новый губернатор? Естественно, текущими административными делами: приемами посетителей и просителей, назначениями и увольнениями, поездками по губернии. Немало внимания он уделял церкви, ее заботам и нуждам, исполнением личного христианского долга. Процитируем лишь некоторые строки из губернской периодики тех лет, касающейся этой темы: «Накануне праздника Святых Апостолов Петра и Павла и в сам праздник 29 июня 1902 года епископ Гродненский и Брестский Иоаким совершил в Красностокском монастыре Божественную литургию, а затем было отслужено благодарственное молебствие… В храме присутствовал Гродненский губернатор П.А. Столыпин и представители некоторых гражданских властей». Заметим, что тогда же при монастыре (годом раньше переведенном из Гродно) была открыта двухклассная школа для подготовки учительниц церковных школ. Не исключено, что именно из числа ее 22 выпускниц была взята губернатором в качестве няни для своего, единственного сына Аркадия воспитанница Красностокского монастыря Людмила Останькович, погибшая впоследствии во время взрыва на Аптекарском острове, защищая своим телом младенца.

Хроника губернской жизни тщательно фиксирует присутствие губернатора на Божественных литургиях по случаю тезоименитства царствующего Императора и всех представителей Дома Романовых, а также по случаю «чудесного избавления государя Александра III и его семьи от грозившей опасности при крушении царского поезда ст. Борки» и др. Как человек, воспитанный в духе Православия, в традициях благоговейного отношения к семье Отечеству и любви к людям, Столыпин постоянно бывал в расположенной рядом с губернаторским домом Св. Александро-Невской церкви. «Каждое утро, — признавался впоследствии своим друзьям он, — я начинаю с того, что благодарю Бога за то, что Он даровал мне еще один день жизни…»

Лишенный бюрократического усердия, склонности к парадности, властолюбию и чинопочитанию, гродненский губернатор, судя по всему, избегал официальных визитов, приемов, но иногда он вынужден был это делать. 27-28 января 1903 г. в Гродно находились министр народного просвещения Г.Э. Зенгер и попечитель Виленского учебного округа В.А. Попов. Министр и сопровождающие его лица посетили епископа Гродненского и Брестского Иоакима, а вечером в доме Столыпина состоялась продолжительная беседа, касающаяся «согласованности действий двух учебных ведомств (церковного и министерского. — Б.Ч.) в области начального школьного дела».

В ходе ее губернатор приложил максимум усилий для гармонизации на практике усилий Синода и Министерства в деле народного образования. Вместе с министром, епископом и попечителем, он посетил ряд гродненских церковно-приходских школ. Эти посещения позволили ему доказать, что все подозрения «космополитического общества» относительно прав православного духовенства распространять в народе грамоты, лишены серьезных оснований. Подтверждением тому были ответы учеников Гродненской церковно-приходской школы имени графа М.Н. Муравьева на вопросы учителей и гостей этого учебного заведения. Этими ответами (после посещения высоким начальством уроков гражданской русской истории, географии, пения и Закона Божьего, а также выставки рукодельных работ учениц школы) были удовлетворены буквально все присутствующие.

Необходимо заметить, что только осенью 1902 г. по инициативе Столыпина в г. Гродно были открыты: еврейское двухклассное народное училище, ремесленное училище, оборудованное всеми техническими приспособлениями, а также женское приходское училище с третьим профессиональным классом. В училище преподавались, кроме общепринятых предметов, еще рисование, черчение и рукоделие. Училище такого типа стало первым для всей губернии. В 1903 году началась подписка на учреждение именных стипендий супругов Столыпиных для лучших учащихся Гродненской мужской гимназии. Усилия Столыпина в области народного образования были замечены, да и в целом визит министра для губернии оказался полезным. Чего нельзя сказать о тех плановых осмотрах губернии, которые дважды осуществлял в бытность Столыпина гродненским губернатором тогдашний генерал-губернатор Северо-Западного края П.Д. Святополк-Мирский. Изматывающая подготовка к ним, строгие требования ко всему тому, что касалось официальной части приемов, по мнению губернатора, лишь отвлекало от реальных и неотложных дел, рассчитанных на перспективу.

К числу главных своих дел в губернии Столыпин относил земельные дела. В это время во всех губерниях России создавались местные комитеты, призванные позаботиться о нуждах сельскохозяйственного производства. Был создан комитет и в Гродненской губернии. На одном из первых его заседаний 16 июля 1902 года Столыпин, будучи его председателем, выступил с сообщением, в котором подчеркнул, что «главнейшими факторами улучшения экономических условий губернии вообще и сельскохозяйственной промышленности, в частности, следует считать расселение крестьян на хутора, переход их от так называемого пользования надельными землями к хуторному хозяйству, устранение чересполостности земель, разверстание сервитутов…». Много внимания губернатор уделял внедрению на Гродненщине искусственных удобрений, улучшенных сельскохозяйственных орудий, многопольных севооборотов, мелиорации. Старые способы землеустройства и земледелия, считал он, могут кончиться «экономическим крахом и полным разорением страны».

Устремления Столыпина не встречали явного противодействия на заседаниях губернского комитета, его поддерживали и в Гродненском товариществе сельского хозяйства — общественной организации во главе с князем С.К. Святополк-Четвертинским. Взять, к примеру, отчет совета этого товарищества за 1903 год. В нем есть подтверждение согласия с линией Столыпина: «в учреждении хуторного владения и расселении многодворных сел должен находиться центр тяжести мероприятий, направленных для развития сельскохозяйственного производства в крестьянском мире. Без этого все остальное будет только рядом полумер, имеющих палиативный характер». Вместе с тем, в позиции местных земельных магнатов нельзя было не заметить приверженности к уже привычному строю отношений с крестьянами. Однако свое нежелание радикально решать аграрный проблемы они неуклюже маскировали рассуждениями в духе того — «а поймут ли нас крестьяне?».

Подобное поведение вызывало в голосе губернатора и административные нотки: «Ставить в зависимость от доброй воли крестьян момент ожидаемой реформы… это значит отложить на неопределенное время проведение тех мероприятий, без которых нет ни подъёма доходности земли, ни спокойного владения земельной собственностью». А на выступления князя Святополк-Четвертинского («Нам нужна рабочая сила человека, нужен физический труд, а не образование, которое ведет к государственному перевороту, социальной революции и анархии»), Столыпин дал резкую отповедь: «Бояться грамоты и просвещения, бояться света нельзя. Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не приведет к анархии… Распространение сельскохозяйственных знаний зависит от общего образования. Развивайте его по широкой программе… и вы дадите большую обеспеченность земледельческому классу, самому консервативному в каждой стране». Для Столыпина крестьянин — хозяин и хранитель земли, он верил в него и доверял ему.

Работа в сельскохозяйственных комитетах, личный опыт помещика сделали для Столыпина понятными крестьянские нужды. Еще до приезда в Гродно, он организовал в Ковно сельскохозяйственное общество (своеобразный кооператив), работа которого вполне оправдала его надежды. Был при обществе и склад сельскохозяйственных орудий, устройство которого особенно увлекало молодого администратора. Эти и другие новшества принес Столыпин и на гродненскую землю. Здесь они получили свое дальнейшее развитие. Впоследствии он очень дорожил этим опытом: «Пробыв около десяти лет у дела земельного устройства, я пришёл к глубокому убеждению, что в деле этом нужна продолжительная черновая работа… Разрешить этот вопрос нельзя, его надо разрешать» (из выступления в Думе 10 апреля 1907 года).

В западных губерниях Столыпин вплотную познакомился с национальным вопросом. Еще в Ковно, бывая среди лиц разных сословий, национальностей и конфессий, «он научился, как обращаться с теми и другими, чтобы их удовлетворить, утихомирить ссоры». Наблюдая за деятельностью чиновников из местного населения, Столыпин не мог не заметить их показной демократизм и явное заигрывание с крестьянами, хотя в реальной жизни все как раз бывало наоборот. Причиной тому было преобладание среди господствующего сословия польских помещиков. Их отношение к власти Столыпин характеризовал как «вежливое недоверие, корректное, но холодное, с примесью лукавства». Поэтому естественной опорой администрации он считал православных крестьян-белорусов, которые составляли большинство населения Гродненской губернии. Поддержка крестьян-белорусов и недоверие к полякам-дворянам — такой была традиционная политика русского правительства в западных губерниях России. В объединяющем значении православного населения для многонационального государства Столыпина убеждали не теоретические рассуждения, — а сама действительность. Впоследствии, незадолго до своей трагической гибели, он первый раз в своей жизни взял отпуск на шесть недель, потому что сердце начинало слабеть, и будучи у себя, в своем имении в Литве «он составил план управления Россией на десять лет вперед, с тем, чтобы полное отделение Польши от России должно было произойти в 1920 году. Он считал, что Польше должна быть дана самостоятельность. Но это был трудный вопрос, потому что часть польских земель принадлежала Австрии, другая часть Германии и так далее. Так что это замедляло осуществление этого намерения, но к этому шёл». Этот план предусматривал объединение всех польских земель в одном государстве с учетом его этнографических границ. Вполне естественно, что белорусские и украинские земли Столыпин исключал из этих границ, так как считал их население вместе с великорусами, триединым русским народом, насильственно разделенным злой волей политиков и превратностями судьбы.

Подтверждая наличие подобного плана в отношении Польши и пограничных территорий, единственный сын Столыпина Аркадий незадолго перед смертью (он умер в 1990 году во Франции и там похоронен) говорил следующее: «Этот план мой шурин, муж моей сестры (Б.И. Бок, — В.Ч.) видел в ящике письменного стола моего отца в нашем имении в Литве. Но на следующий день нагрянула государственная комиссия (речь идет о комиссии, созданной по указу императора Николая II для просмотра всех бумаг Столыпина после его гибели, имеющих государственное значение) и все это увезла, и план этот исчез…».

В Вильно, в Ковно и Гродно Петр Аркадьевич познакомился с еврейским вопросом (на переломе XIX и XX веков в Гродно проживало около 80% евреев). Ограничения против них, вводимые в административном, а не законодательном порядке, а с другой стороны, рост политического правосознания русского общества, формирование крупного еврейского коммерческого капитала, революционизировало еврейство, вместе с тем поднималась волна антисемитизма. Еврейская молодежь составляла 70-80% террористов боевой эсеровской организации. Вся тяжесть ограничений ложилась на плечи среднего и беднейшего еврейства, но она совсем не мешала состоятельным евреям делать карьеру, ворочать крупными капиталами и делать большую политику. Одновременно эти ограничения оборачивались постоянными источниками взяточничества для части администрации. У Столыпина не было сомнений в том, что при всей сложности национально-религиозных противоречий необходимо постепенно уравнять евреев в правах с другими подданными российской империи, но сделать это ему не дали ни реакционные дворяне, ни евреи-революционеры. Характерно, что в годы Столыпинского губернаторства в Гродно нелегально проходил 1 съезд еврейской организации ППС (Польской социалистической партии) и II съезд еврейских рабочих Польши и Литвы, имели место политические демонстрации под лозунгом «Долой царизм!», в лесу за деревней Пышки отмечалось рабочее празднество 1-го мая. Однако большого значения этим эпизодическим фактам тогда в городе не придавалось, хотя впоследствии среди покушавшихся на жизнь Столыпина в 1907 году значилась «мещанка Аделя Габриеловна Качан, отец и сестра ее Ревекка проживали в Гродно, но Адель ускользнула». Скудность документов, имеющих отношение к гродненскому периоду жизни ПА. Столыпина, не позволяет целостно показать все грани его административной деятельности, но очевидно одно — что служба в принеманском крае способствовала формированию его политического кредо — государственного порядка и мира в стране. И хотя Столыпин пробыл в Гродненской губернии всего девять месяцев, в Петербурге успели по достоинству оценить способности молодого губернатора, поручая ему управлять Саратовской губернией, большей по размерам и не подчиненной генерал-губернатору. Учитывалась также традиционно большая степень революционного брожения в Поволжье. Перспектива управлять такой губернией очень привлекала Петра Аркадьевича, а то, что его деятельность в Гродно была оценена, сильно его ободряло.

21 марта в 2 часа дня в Гродненском благородном собрании состоялось прощание П.А. Столыпина со столь полюбившейся ему губернией. На этой церемонии присутствовали представители от всех государственных учреждений, а также духовенства. Епископом Иоакимом был совершен напутственный молебен, по окончании которого

Владыка обратился к Петру Аркадьевичу и его супруге Ольге Борисовне с краткой речью. В этой речи епископ Гродненский и Брестский высказал им «свои благожелания, между прочим отметив такую высоко-симпатичную черту непродолжительной административной деятельности Петра Аркадьевича — верность её основным началам государственного строения в Западном Крае — Православию, Самодержавию и русской народности. Отъезжающих Владыка благословил св. иконой Спасителя».

* * *

Отъезд П.А. Столыпина из Гродно не разорвал навсегда его связи с губернией. С ним в Саратов, а затем и в Петербург вместе с семейством поехала многочисленная прислуга, корнями своими связанная с принеманским краем. Была среди помощников семьи Столыпиных и упомянутая выше Людмила Останькович. Мы почти ничего не знаем о ней. Кроме тех строчек, что запечатлелись в воспоминаниях дочери Столыпина Марии относительно покушения на её отца (уже министра внутренних дел), совершенного террористами 12 августа 1906 года на даче на Аптекарском острове. Сам Столыпин от взрыва чудом не пострадал, однако среди просителей (он на даче вел их прием) и служащих потери были огромны — 27 человек убитыми, много раненых. Среди них оказались и дети министра — 14-летняя дочь Наталия и сын Аркадий трех лет. В момент взрыва Наташа и Адя с его любимой няней Людмилой находились на балконе прямо над подъездом, куда подъехало ландо с террористами в жандармской форме. Взрывом все находившиеся на балконе были выброшены на набережную. Наташа попала под ноги раненых и бесновавшихся от боли лошадей. Спасти ей жизнь удалось с большим трудом. У Ади раны на голове, перелом ноги и сильное нервное потрясение, несколько дней выражавшееся в криках по ночам: «Падаю, падаю». Няня, стремившаяся прикрыть собой малыша, пострадала сильнее. Как сообщает М. Бок, «она лежала рядом с Адей на земле и безостановочно повторяла со стоном: «Ноги, ноги…», мы её подняли, переложили на диван, и я расшнуровала ей ботинок, стала бережно его снимать. Но какой был мой ужас, когда я почувствовала, что нога остается в ботинке, отделяясь от туловища. Положили несчастную девочку (ей всего было семнадцать лет), насколько можно удобнее и вышли…». Вскоре она умерла. Среди погибших просителей, кроме прочих, значились также отставной чиновник из Гродненской губернии М.Т. Вербицкий и крестьянин Ковенской губернии Ф.К. Станюлис, приезжавшие в Петербург со своими делами в расчете на память Столыпина о местах былой его службы. Петр Аркадьевич тяжело переживал случившееся, косвенно приписывал себе вину за смерть и мучение невинных людей, а потому как мог стремился облегчить горе их родных и близких.

Несмотря на то, что в местной печати о трагедии на Аптекарском острове писать было запрещено, гродненцы выражали своему бывшему губернатору искренние соболезнования в связи со случившимся. Поддерживали жители города П.А. Столыпина и в будущем, на всех этапах его нелегкой работы. Всего на Столыпина было совершенно одиннадцать покушений. И последнее все же унесло его жизнь. И это при том, что вся его деятельность была направлена на укрепление страны и улучшение жизни народа. Такова была непростая и неблагодарная роль реформатора. Когда в феврале 1907 года председатель Совета министров Столыпин объявил на заседании Государственной Думы правительственную программу преобразования в стране по всем направлениям, включая решение земельного вопроса, обеспечение свободы личности, укрепление начал веротерпимости и т.д., а его перебили отдельные ретивые думцы возгласами: «Долой! У вас руки в крови!», ему ничего не оставалось, как выступить вторично с речью, которую он закончил поистине историческими словами: «Не запугайте!».

Эта речь произвела огромное впечатление в России и за границей. И тут и там все поняли, что будущее страны покоится на плечах Столыпина. Уже через несколько дней на его имя поступило множество телеграмм, в том числе и от членов Гродненского Софийского православного братства: «С отрадным чувством глубокого нравственного удовлетворения приветствуем исполненное разума и государственного опыта выступление Ваше в Государственной Думе с предложениями правительства о мирном, законном, во благо Родины, выполнении предначертанных Монархом великих преобразований, а также удивительное мужество и твердость, проявленные Вами при отражении в собрании Думы дерзких попыток призыва к мятежному сопротивлению мирной законодательной деятельности и нынешней Думы. Братство крепко верит, что за Вами и с Вами вся трудящаяся спокойная Россия. Братство убеждено, что эти надежды разделяет все русское православное население Гродненской губернии. Да укрепит и сохранит Вас Господь! Подписали: Почетный председатель Братства, Епископ Гродненский и Брестский Михаил и председатель Совета Лебедев». В своей ответной телеграмме Братству ПА. Столыпин сообщал: «Счастлив был задушевному привету из родной Гродненской губернии и высоко мною чтимого Братства и любимого Архипастыря».

Выражением глубокого уважения гродненцев к своему губернатору, а затем и главе правительства было решение от 5 октября 1907 года об избрании П.А. Столыпина и его супруги О.Б. Столыпиной почетными членами Гродненского Софийского Православного Братства. Ими тогда же стали гродненцы, прославившие свой город добродетелями и науками: А.Ф. Пигулевский, И.И. Будзилович, Н.Р. Диковский, И.И. Остроумов, А.С. Цветков и Е.Ф. Орловский.

10 мая 1907 года Столыпин выступил в Думе с речью, в которой были слова, ставшие ключом к реформированию России: «Богатство народа создает могущество страны». Аристократ и дворянин Столыпин поворачивал круто в будущее. План его был достаточно прост:

государство закупает продаваемые части земли, затем давая ссуды через Крестьянский банк, продает в кредит землю крестьянам. Оплату кредита должно было взять на себя государство, все налогоплательщики, т.е. им предлагалась постепенная, кропотливая работа без «волшебных средств». А закончил он свою знаменитую речь поистине пророческими словами: «Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!».

В этих словах нашли свое отражение не только твердость политической линии Столыпина, но и неустойчивость его положения. Он верил, что большинство депутатов поймет его. Возможно, что он обращался и к нам. Обращением к потомкам, вероятнее всего, было и его выступление при обсуждении в Думе нового избирательного закона, по которому представительство из национальных окраин в законодательном органе значительно сокращалось. Историки не без основания считают, что этот шаг нельзя признать демократическим, но пускай кто-нибудь скажет, что этот шаг не был шагом подлинного государственника, человека, думавшего о благе не только всей страны, но и каждого её человека. Столыпин видел в русской национальной идее опору державе, ибо разделял мнение историка С.М. Соловьёва, что «Россия больше чем народ — она есть народ, собравший вокруг себя другие народы…». Тогдашняя социал-демократия смотрела на эту идею как на помеху своим планам. Столыпин в национальном вопросе занимал особую позицию. Осуждать его за это было бы странным. Одобрять — тоже. Очень существенным в понимании позиции Столыпина могут быть уже упомянутые свидетельства сына реформатора об отцовском проекте изменения границ между некоторыми уездами Холмского края и Гродненской губернии с тем, чтобы «окатоличенные и ополяченные уезды остались в Польше, а «русские» соединились с общерусской стихией». Мера эта имела своей целью «установление национально-государственной границы между Россией и Польшей на случай дарования Царству Польскому автономии». Как уже отмечалось, полное отделение Польши от империи Столыпин намечал на 1920 год. Что же касается либеральной Думы, то она действовала по плану и, несмотря на возражение правительства, расширила пределы будущей Холмской губернии, включив в её состав такие местности, где русских (православных) была едва ли треть. Об уступке же Польше уездов Гродненщины депутаты не захотели и говорить. Так что и это свидетельствует о гармоничном слиянии у Столыпина идеи национальной с позицией подлинно государственной.

1909 год стал временем наивысшего взлета, и одновременно и началом заката эпохи Столыпина. Справившись с революционными потрясениями, победив левую оппозицию, Столыпин столкнулся с правой реакцией со стороны ряда влиятельных лиц в Государственном Совете, обвинявших его в опасном либерализме и заигрывании с Думой. Особенно сильное сопротивление Госсовета Столыпин встретил позднее при обсуждении законопроекта о введении земства в западных губерниях. Столыпинский вариант закона, обеспечивавший перевес на выборах русских (православных) кандидатов над поляками (они составляли 2-3% населения этих губерний), достаточно легко прошел в Думе, но был отвергнут Госсоветом. Результаты голосования в этой инстанции страшно поразили Столыпина, придававшего огромное значение этому закону, который по его замыслу должен был служить прообразом новых государственных и межнациональных отношений. Впервые Петр Аркадьевич не смог сдержать чувств, тотчас уехал и подал прошение об отставке. Впоследствии по просьбе Николая II он вернулся к исполнению своей должности, добившись однако выполнения всех своих условий. Это был неслыханный триумф, он победил по всем пунктам (закон о западных земствах без помех приняли уже после гибели Столыпина, значит ранее его не утвердили из политических соображений). В общественном мнении Петр Аркадьевич превратился в «диктатора». Все силы реформатора были отданы Отечеству. Теперь от него можно было потребовать только одно — жизнь.

Трудно сказать, насколько действенной была поддержка Столыпину со стороны общественных кругов белорусских губерний при обсуждении законопроектов о новой избирательной системе и земствах, но она, эта поддержка, ему оказывалась. Об этом свидетельствует следующий факт. 2 апреля 1909 года в Гродно под председательством епископа Гродненского и Брестского Михаила (Ермакова) в присутствии губернатора — В.М. Борзенко, члена Государственной Думы В.К. Тычинина состоялось собрание представителей православных братств Гродненской губернии (Софийского из Гродно, Николаевского из Брест-Литовска, Петропавловского из Волковыска, Друскеникского) и местных помещиков по вопросу об увеличении квоты представительства в Думе от русского (православного) населения 9-ти западных губерний. С этой целью решением общего собрания была избрана депутация для поездки в Царское Село в составе епископа Михаила, протоиерея Иоанна Корчинского, помещика А.Д. Орлова и депутата Думы В.К. Тычинина, такие же депутации были созданы и в остальных белорусских губерниях. 22 апреля 1909 года они отбыли в Петербург, где приняли участие в совместном предвыборном собрании по вышеуказанному вопросу. 26 апреля депутации от Гродненской и Минской губерний были приняты в Елагинском дворце председателем Совета Министров П.А. Столыпиным, который выступил перед избранниками губернии и пообещал доложить Императору «о их желании выразить ему свои чувства». Вечером того же дня состоялось собрание депутаций северо-западных и юго-западных губерний, на котором был составлен текст челобитной на имя императора. Окончательная редакция этого документа была завершена 30 апреля. Тогда же было поручено архиепископу Виленскому Никандру зачитать её при встрече с императором Николаем II 1 мая; во время встречи представителей от западных губерний с известным писателем и публицистом из суворинской газеты «Новое время» М.О. Меньшиковым стало известно, что свое обещание Столыпин сдержал. 2 мая объединенная депутация в составе 39 человек после молебна в Казанском соборе отбыла поездом в Царское Село. Встреча с Императором проходила во второй половине дня в Малой библиотеке Дворца. После троекратного «ура» при выходе императора к депутации владыка Никандр произнес свою речь. На что Николай II ответил достаточно кратко: «Я был рад принять сегодня у себя представителей северо-западных и юго-западных губерний. Благодарю Вас искренне, а в Вашем лице все население Края за его любовь и преданность Престолу и Отечеству. Я приложу все заботы и меры, от меня зависящие, для удовлетворения вашего ходатайства». После чего флигель-адъютант пригласил всех присутствующих в специальную залу, где депутации была предложена легкая закуска, чай и вино.

По прибытию в Петербург депутация последовала на Елагинский остров к Столыпину, с нетерпением уже ожидавшего депутацию. Он горячо поздравил всех её членов за содействие ему в важном государственном деле и выразил надежду на дальнейшее сотрудничество. В конце приема «один из членов Гродненской депутации выразил благодарность Столыпину за твердую политику в отношении русского населения Западного края».

* * *

Почему с таким упорством, не считаясь ни с каким риском, боролся Столыпин за реформирование выборов для западных губерний? Опираясь на достижения тогдашней историко-политической науки и личный опыт, Столыпин считал население упомянутых губерний русским (великороссы, малороссы, белорусы), в этой связи его не могло не удивлять, что в Государственный Совет избирались только поляки, численность которых составляла лишь 2-3 процента. Понимая, что при разрешении этого вопроса трудно рассчитывать на успех, Столыпин считал, что он не имеет права быть равнодушным к историческим судьбам русских окраин.

На западе, где Россия держала стратегическую оборону, положение русских отличалось от положения во внутренних губерниях тем, что там русские соперничали (хотя и мирно) с другими народами, преимущественно с поляками. Внутри империи они такого соперничества не испытывали. При столыпинской перемене курса несоответствие демократизации жизни и подчеркнуто аристократически узконациональной практики выборов в западных губерниях бросалось в глаза. Русские (белорусы и малороссы) здесь явно становились людьми «второго сорта», и подобное положение в государственном плане было непродуктивно и даже опасно. Таким образом, Столыпин, ратуя за реформирование выборов, фактически выступал против польских помещиков и аристократии, привычно занимавших ранее места в Госсовете, а это значит и против дворянского монархического принципа. Вот почему дворянская бюрократия, как русская, так и польская, была первым противником преобразований.

Именно она после смерти Столыпина привела страну к первой мировой войне и последовавшей за ней катастрофе. Впрочем обратимся к речи Столыпина (7 мая 1910 года), отразившей не только его теоретические, но и практические познания по истории белорусских, литовских и малоросских (украинских) земель:

«Западные губернии, как вам известно, в 14-ом столетии представляли из себя сильное литовско-русское государство. В 13-ом столетии край этот перешел опять под власть России, с ополяченным и перешедшим в католичество высшим классом населения и с низким классом, порабощенным и угнетенным, но сохранившим вместе со своим духовенством преданность православию и России.

В эту эпоху русское государство было властно вводить свободно в край русские государственные начала. Мы видим Екатерину Великую, несмотря на всю ее гуманность, водворяющую в крае русских земледельцев, русских должностных людей, вводящую общие учреждения, отменяющую Литовский статус и Магдебурское право. Ясно стремление этой государыни укрепить еще струящиеся в крае русские течения, влив в них новую русскую силу для того, чтобы придать всему краю прежнюю русскую государственную окраску.

Но не так думали ее преемники. Они считали ошибкой государственной воздействие на благоприятное в русском смысле разрешение процесса, которым бродил Западный край в течение столетий, процесса, который заключался в долголетней борьбе начал русско-славянских и польско-латинских. Они считали эту борьбу просто законченной.

…Русские люди, которые были поселены в крае, были опять выселены; был опять восстановлен Литовский статус, были восстановлены сеймы, которые выбирали маршалов, судей и всех служилых людей. Но то, что в великодушных помыслах государей было актом справедливости, на деле оказалось политическим соблазном. Облегчали польской интеллигенции возможность политической борьбы и думали, что в благодарность за это она от этой борьбы откажется!

Немудрено, господа, что императора Александра Первого ждали крупные разочарования. И действительно, скоро весь край принял вновь польский облик. Как яркий пример я приведу вам превращение старой православной митрополичьей церкви в анатомический театр при польском Виленском университете. Везде гнездились заговоры, в воздухе носилась гроза, которая и разразилась после смерти Александра в 1831 голу вооруженным восстанием.

Это восстание, господа, открыло глаза русскому правительству. Государь император Николай Павлович вернулся к политике Екатерины Великой. Своей целью он поставил, как писал в рескрипте на имя генерала-губернатора Юго-Западного края: «Вести край сей силой возвышения православия и элементов русских к беспредельному единению с великорусскими губерниями». И далее: «Дотоле не перестанут действовать во исполнение изъясненных видов моих, пока вверенные вам губернии не сольются с остальными частями Империи в одно тело, в одну душу».

…Политика в царствование Николая Павловича вращалась вокруг униатского вопроса, что привело к воссоединению униатов (с православной церковью), вращалась вокруг школьного дела, причем польский университет был перенесен из Вильны в Киев. Местным обывателям не была даже окончательно заграждена возможность поступать на государственную службу; дворянским собраниям было лишь вменено в обязанность принимать на дворянскую службу лиц, беспорочно прослуживших не менее десяти лет на военной или гражданской службе. И мало-помалу, без особой ломки, планы и виды императора начали проходить в жизнь».

Надо отметить, что Столыпин указывает только исторические вехи этого болезненного и до сих пор еще не завершившегося процесса. Но и сами волны истории, приливы и отливы различных тенденций, крайне поучительны для нынешнего смутного времени, когда национальные вопросы в союзных республиках заставляют нас искать ориентиры в решении прошлых конфликтов. Впрочем, не будем забывать столыпинского намерения дать независимость собственно Польше.

«Но, господа, судьбе было угодно, чтобы опыт, единожды уже произведенный после смерти Екатерины Второй, повторился еще раз. По восшествии на престол, император Александр Второй, по врожденному своему великодушию, сделал еще раз попытку привлечь на свою сторону польские элементы Западного края. Вместо того, чтобы продолжать политику проведения русских начал, которые уже начали получать преобладание над польскими стремлениями и влияниями, поставлено было целью эти стремления и влияния обезвредить, сделать их одним из слагаемых государственности в Западном крае. И, тривиально говоря, поляки были попросту еще раз сбиты с толку; поляки никогда не отказывались и не стремились отказаться от своей национальности, какие бы льготы им предоставлены не были, а льготы эти со своей стороны, питали надежды и иллюзии осуществления национального польского стремления — полонизация края.

…В это время пробудились у поляков все врожденные хорошие и дурные стремления; они проснулись, пробужденные примирительной политикой императора Александра Второго, политикой, которая, как и 30 лет перед этим, окончилась вторым вооруженным восстанием.

Вот, господа, те исторические уроки, которые, я думаю, с достаточной яркостью указывают, что такое государство, как Россия, не может и не в праве безнаказанно отказываться от проведения своих исторических задач».

Дальше Столыпин приводит примеры, как в годы революции в Западном крае столкновения на национальной почве приводили к попыткам сменить всех православных и волостных должностных лиц, школьных учителей. В Северо-западном крае римско-католический священник епископ Рооп заменял ксендзов-литовцев и белорусов ксендзами-поляками, призывал к формированию воинских частей из местных обывателей по религиозному принципу и т.д. На польских съездах провозглашалось, что польская культура выше русской, и что поляки имеют особое положение.

Столыпин открыто призвал к защите русских государственных интересов: «необходимо дать простор местной самодеятельности, поставить государственные грани для защиты русского элемента, который будет неминуемо оттеснен».

Для решения этого вопроса он предложил создать национальные избирательные курии, русскую и польскую. Через неделю в короткой речи в Думе Столыпин снова возвращается к этой теме и подчеркивает, что больше всего боится «равнодушия закона к русским». Законопроект был принят со значительными поправками, но сохранился принцип курий и понижение имущественного ценза. Как ни странно, спустя восемьдесят лет в наши дни русские в прибалтийских республиках тоже требуют для защиты своих интересов создания отдельных избирательных курий. Это бесспорно свидетельствует, что в понимании национальной государственной идеи наше общество не продвинулось дальше прошлого.

Справедливости ради необходимо заметить, что земства западных губерний сделали по сравнению со старыми распорядительными комитетами во много раз больше. Это стало особенно очевидным в годы первой мировой войны. Как говорил Столыпин: «Пусть из-за боязни идти своим русским твердым путем не остановится развитие богатого прекрасного края». И далее: «Я знаю, что отказ от мечты о западном земстве — это печальный звон об отказе Петербурга в опасную минуту от поддержки тех, кто преемственно стоял и стоит за сохранение Западной России Русской». «Это чистейший национализм», — скажут сегодня одни. «Нет, это понимание природы нашего государства как русоцентристского», — скажут другие.» «Оставим споры тому времени», — заметят третьи. А те, кто любят искать во всем уроки истории, пускай вспомнят о сегодняшнем сложном положении русских людей во всех бывших советских республиках, кроме Белоруссии, и о беспомощном равнодушном молчании сегодняшней Москвы.

* * *

Читая речи и выступления Столыпина, имеющие отношение к Гродненщине, нельзя не заметить их значительной близости с идеями видного философа и публициста Ивана Лукьяновича Солоневича (1891-1953), чьи труды со значительным опозданием лишь сегодня возвращаются к нам. Кроме всего, в его трудах и воспоминаниях имеются интересные сведения, касающиеся данной темы: «Мой отец в детстве свинопас, потом народный учитель, потом статистический чиновник в Гродно, потом редактор «Гродненских губернских ведомостей» при П.А. Столыпине, потом издатель газеты «Северо-западная жизнь» на деньги того же П.А. Столыпина, тогда уже премьер-министра. Мой политический опыт начинается с 1910 года, то есть лет с восемнадцати. Именно этот опыт, столыпинский опыт, определяет мое мировоззрение, и мою политическую тактику…

Политическая расстановка сил в довоенной Белоруссии (до первой мировой войны, — Б.Ч.) складывалась так. Край, сравнительно недавно присоединенный к империи и населенный русским мужиком. Кроме мужика, русского там не было ничего. Наше белорусское дворянство очень легко продало и веру своих отцов, и язык своего народа, и интересы России. Тышкевичи, Мицкевичи и Сенкевичи — все они примерно такие же белорусы, как и я. Но они продались. Народ остался без правящего слоя. Без интеллигенции, без буржуазии, без аристократии, даже без пролетариата и без ремесленников. Выход в экономические верхи был начисто заперт городским и местечковым еврейством. Выход в культурные верхи был начисто заперт польским дворянством. Граф Муравьев не только вешал. Он раскрыл русскому мужику дорогу хотя бы в низшие слои интеллигенции. Наша газета («Северо-западная жизнь», затем переименованная в «Белорусскую жизнь», — В.Ч.) опиралась и на эту интеллигенцию, на тогдашних народных учителей, волостных писарей, сельских священников, врачей, низшее чиновничество… Эта масса настроена революционно. Было очень трудно доказать читателям Чернышевского, Добролюбова… и Милюкова тот совершенно очевидный факт, что ежели монархия отступит, то их, этих читателей, съедят…

Вот губернатор. Он обязан поддерживать русского мужика против польского помещика. Но сам-то он — помещик. И поместный пан Заглоба ему все-таки ближе белорусского мужика. У пана Заглобы изысканные манеры, сорокалетнее венгерское и соответствующий палац, в котором он с изысканной умильностью принимает представителя имперской власти. Губернатору приходится идти или против нации, или против класса. Петербург давил в пользу нации. Все местные отношения давили в пользу класса. Польский Виленский земельный банк с его лозунгом «Ни пяди земли холопу» запирал для крестьянства даже тот выход, который оставался в остальной России. Белорусское крестьянство эмигрировало в Америку. Вы подумайте только: русский мужик, который сквозь века и века самого жестокого, самого беспощадного угнетения донес до Империи свое православие и свое национальное сознание, он, этот мужик, вынужден нынче бросать свои родные поля только потому, что еврейство (неравноправное еврейство!) и Польша (побежденная Польша!) не давали ему никакой возможности жить на его тысячелетней родине. И еще потому, что губернаторы были слишком бездарны и глупы, чтобы организовать или землеустройство, или переселение. На просторах Российской Империи для этого мужика места не нашлось». Сравнивая деятельность Столыпина в бытность его гродненским губернатором и «отцов губернии», метко охарактеризованных Иваном Солоневичем в упомянутом отрывке, можно со всей определенностью утверждать, что Петр Аркадьевич был последним государственным человеком правящего строя в тогдашней России, с болью в сердце относившемуся к прошлому, настоящему и будущему белорусского и украинского народов.

* * *

Имя Петра Аркадьевича Столыпина — великого реформатора и подлинного державного человека еще при жизни стало легендой. Одна из них, касающаяся г. Гродно, жива и поныне. Местные старожилы рассказывают, что Столыпин был первым, кто не на словах, а на деле поддержал гродненцев в их желании увековечить память о своих земляках, павших на полях Маньчжурии в годы русско-японской войны, строительством Свято-Покровского храма. А когда городские власти стали чинить препятствие членам Софийского Православного

Братства в выделении избранного ими места для строительства, он сделал все от него зависящее, чтобы новый храм-памятник уже в 1909 году поднялся ввысь всеми своими куполами. Известно, что в течение первых трех месяцев после гибели Столыпина, по всей России начался по подписке сбор средств на строительство памятников ему в нескольких городах страны.

По свидетельству Марии Бок, «уже через год после кончины моего отца ему были воздвигнуты памятники в Киеве, Гродно и Самаре». К сожалению, других документальных подтверждений существования памятника великому реформатору в Гродно обнаружить пока не удалось. Однако и сегодня передается из уст в уста легенда о том, что памятник (скорее небольшой бронзовый бюст) Столыпину существовал, и что был он установлен безо всякой помпы у губернаторского дворца в конце 1911 — начала 1912 годов. Есть так же мнения, что бюст этот находился в вестибюле губернаторского дома. В начале 1960-х годов автору этих строк доводилось неоднократно слышать от своих уважаемых преподавателей Я.Н. Марата и В.А. Ваяхина слова о той печальной участи, которая постигла памятник уже через несколько лет после его открытия. В сентябре 1915 года в ходе оборонительных боев русской армии за Гродно, кайзеровские войска артиллерийским огнем и бомбардировками с воздуха разрушили и сожгли дворец Тызенгауза (губернаторский дом), а после занятия немцами города они якобы увезли этот памятник (бюст) в Германию. Так ли это было, или нет, мы не знаем, но не будем терять надежды на то, что многое из неясного и смутного, имеющего отношение к жизни и деятельности П.А. Столыпина, со временем обретет свою завершенность и подлинную историческую значимость.

В.Н. Черепиц

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Столп Отечества: К ВОЗРОЖДЕНИЮ РЕФОРМЫ

Перспективы прошлого и настоящего

Петр Аркадьевич Столыпин и его реформы не обделены вниманием не только историков, но и многочисленных публицистов, людей самых разных взглядов и пристрастий. С самого их начала и на протяжении всего XX века его преобразования оставались предметом политических дискуссий. Один из современников и сторонников реформ, проф. А Кофод так говорил об этом: «Многое было говорено и писано в защиту землеустройства, еще больше в порицание его, но и та и другая стороны редко обходились при этом без переоценки положения дела и разного рода преувеличений. Во многих случаях доводы за и против, будучи построены на отдельных фактах, не допускавших обобщения, одинаково отличались недостаточною объективностью, а заключения — необоснованностью» (Кофод А. Русское землеустройство. СПб., 1914. С. 3-4.). Конечно, нелепо возводить столыпинские реформы в ранг некоей панацеи от всех российских бед, но, тем более неправомерно оставаться на старых позициях советской историографии и повторять (уж который раз!) об их провале, «непопулярности» в народе, утверждать, что Столыпин к концу жизни пересмотрел свое отношение к общинной собственности на землю, предпочитая ее частной, последние годы был уже «мертв» как политик, а его отставка и последующее «забвение» были очевидны. И также неправильно считать, что единственное место Столыпинских реформ сейчас — это запыленные архивные полки и только историки должны заниматься их изучением.

В этой связи, хотелось бы оценить эффективность реформ не только через цифры и строчки статистических отчетов и земледельческих переписей (хотя и они впечатляют), показывающих рост урожайности хлебов, количества кооперативов, потребления и экспорта российского продовольствия. Нашим российским реформам, к сожалению, очень часто не хватает исторического опыта. Конечно, история дважды не повторяется, но, очевидно, необходимо оценить, в чем реформаторская деятельность П.А. Столыпина — «российского Бисмарка», как многое называли его, актуальна для нынешней России.

Считается, что самая лучшая похвала та, которая звучит из уст твоего противника. Так уж сложилось, что в то время, когда в России еще шли бесконечные дебаты — стоит ли развивать столыпинское земельное законодательство или осторожно «свернуть реформы», представители немецкой правительственной комиссии (включавшей в свой состав чиновников имперского министерства земледелия) ясно видели перспективы очевидных успехов первых лет реформирования российской экономики. По воспоминаниям Д.Н. Любимова (управляющего делами Главного комитета по землеустройству) комиссия, возглавляемая проф. Аугагеном, «была поражена» итогами работы столыпинских землеустроительных комитетов. В отчете комиссии говорилось, что «если реформа будет продолжаться при ненарушении порядка в империи еще десять лет, то Россия превратиться в сильнейшую страну в Европе. Огаетом… сильно обеспокоилось германское правительство и особенно император Вильгельм II» (Кривошеий КА. Александр Васильевич Кривошеин. Судьба российского реформатора. М., 1993, с. 111). «Мое заключительное мнение, — подчеркивал Аугаген, — я выражу словами одного швейцарца, выдающегося сельского хозяина Харьковской губернии: «Еще 25 лет мира России и 25 лет землеустройства — тогда Россия сделается другой страною» (РГИА, Ф. 408, Оп. 1. ,Д. 1628, Лл. 1,24).

Непримиримый критик любых правительственных начинаний, будущий «вождь мирового пролетариата» В.И. Ленин признавался, что в случае успеха столыпинской реформы революционерам в России нечего делать и можно смириться с мыслью о пожизненной эмиграции. На Лондонском съезде партии эсеров (сентябрь 1908 года) отмечалось:«… Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит серьезный ущерб делу революции… С этой точки зрения современное положение деревни прежде всего требует со стороны партии неуклонной критики частной собственности на землю, критики, чуждой компромиссов со всякими индивидуалистическими тяготениями». (Из речи П.А. Столыпина о земельном законопроекте и землеустройстве в Государственной Думе 5 декабря 1908 года).

Итак, первое, весьма актуальное для нас положение — продуманная политика реформ гибельна для революции. Реформы, хотя и начинаются, как правило, в условиях политической нестабильности, приводят позднее к укреплению государства. По справедливому замечанию А. Прейера, австрийского ученого — аграрника: «Великие реформы, коренным образом изменяющие все основы важных государственных отраслей в области материальных или личных отношений, обыкновенно предпринимаются после огромных внешних потрясений. Таким же путем и по той же причине осуществляется перед нами в России переворот в земельном строе… семь лет прошло уже с начала земельной реформы. Из осторожного и неуверенного начинания она разрослась до таких размеров, что предстала перед нами как предприятие первостепенного значения для русского народного хозяйства». (Preyer. Die Russische Agranvform. Jena, 1914).

Полезен и опыт деятельности самого П.А. Столыпина как политика, талантливого государственного деятеля — реформатора. Российская политическая система, опиравшаяся на давнюю традицию сильной монархии, сильной исполнительной власти, оказалась, в начале века, раздробленной событиями «первой русской революции» и Императорским Манифестом 17 Октября 1905 года. Этим актом впервые в истории нашего Отечества провозглашался принцип разделения властей и вводилось понятие представительной власти на высшем государственном уровне. Ее носитель — Государственная Дума, (особенно первых двух созывов), переживала период «революционной эйфории» и всяческое покушение на свою «законодательную работу» воспринимала как оскорбление и нарушение демократии. В этих условиях премьер-министру приходилось вести гибкую и, вместе с тем, принципиальную политику, стремиться к достижению согласия с Думой, но и не отступать от позиций государственной пользы. Амбиции многих думских депутатов, радикализм целых фракций не принимались в расчет П.А. Столыпиным, политика компромиссов и соглашений отвергалась, если речь шла о выборе между государственной стабильностью и «целесообразностью текущего момента».

Исполнительная власть должна быть уверена в правильности выбранного политического курса, должна брать на себя ответственность за проводимую политику и не бояться беспредметной критики в своей адрес. Такая власть будет пользоваться авторитетом и уважением и именно такая власть нужна России — вот лейтмотив большинства выступлений Петра Аркадьевича перед депутатами российского парламента. Столыпин, безусловно, был политиком сильным, уверенным в правоте своих действий. «Для лиц, стоящих у власти, нет греха большего, чем малодушное уклонение от ответственности. И я признаю открыто: в том…. что мы, как умеем, как понимаем, бережем будущее нашей родины и смело вбиваем гвозди в … сооружаемую постройку будущей России, не стыдящейся быть русской, и эта ответственность — величайшее счастье моей жизни…» (Речь П.А. Столыпина перед депутатами Государственной Думы 27 апреля 1911 года).

Решение о введении земства в западных губерниях Российской империи, проведенное по 87-й статье «Основных Законов», в обход Государственного Совета (март 1911 г.) серьезно осложнило отношения Столыпина с верхней палатой российского парламента — Государственным Советом. Начались разговоры о возможной скорой отставке премьера. Столыпин так заявил об этом в своем последнем выступлении перед депутатами Думы: «Первый путь — это ровная дорога и шествие по ней почти торжественное под всеобщее одобрение и аплодисменты, но дорога, к сожалению, не приводящая никуда… Второй путь — путь тяжелый и тернистый, на котором под свист насмешек, под гул угроз, в конце концов, все же выход к намеченной цели…» (Речь П.А. Столыпина, 27 апреля 1911 года).

Премьер, не колеблясь, всегда выбирал второй путь, максимально используя права, предоставленные законом. «Если, например, в случае голода законодательные учреждения, не сойдясь между собой, скажем на цифрах, не могли бы осуществить законопроект о помощи голодающему населению, разве провести этот закон возможно было бы иначе, как в чрезвычайном порядке…» Если исполнительная власть, от устойчивости которой зависела российская стабильность во все кризисные эпохи, сможет уважать себя, то она добьется, чтобы ее уважали и с нею считались другие ветви власти.

Часто можно встретить утверждение, что проведение реформ возможно лишь в условиях всеобщего покоя и стабильности. Опыт Столыпинских преобразований свидетельствует об обратном. Его реформы были вызваны революционными потрясениями но их реализация обеспечила бы России долгожданную устойчивость. В этом смысле следует понимать известные слова премьера «сначала успокоение, а потом реформы». А для их успеха считались допустимыми и принуждение, и жесткость и, даже, «социальная несправедливость»: «Власть — это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка, поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластие, нельзя считать опасным безвластие». «Безвластие власти ведет к анархии; правительство не может быть аппаратом бессилия», но и не являясь в то же время аппаратом насилия. На правительстве лежит «святая обязанность ограждать спокойствие и законность». Здесь следует говорить не о «реакции», которую так боялась «демократическая общественность», а о «порядке, необходимом для развития самых широких реформ». Что же касается способов их проведения, то действующее законодательство должно предоставить правительству все необходимые для этого полномочия: «применять существующие законы впредь до создания новых».

Но власть, при всей ее силе и твердости, не может держаться на слепом подчинении и страхе. Следующий урок Столыпинской реформы, урок, подтверждаемый всей историей России XX века — умение власти искать и создавать свою социальную опору. Столыпин прекрасно понимал, что государственная стабильность держится в первую очередь на тех, кто в этой стабильности заинтересован. Общественная поддержка Столыпинских преобразований — это поддержка со стороны тех, кто имеет собственность, причем ее размеры и форма не имеют значения. Это может быть и собственность интеллектуальная и собственность на, выражаясь марксистской терминологией, «средства производства» и собственность на недвижимость. Это поддержка со стороны того самого «среднего класса», который заинтересован в сохранении порядка в стране и проведении выгодных ему реформ, класса, который хочет и умеет работать на себя и на свое Отечество. И не случайно Столыпин считал главной опорой власти не финансовую или промышленную элиту, не верхи чиновничества, не «высший свет», аристократию, или политических «олигархов», а наиболее многочисленное сословие, основного производителя российской экономики — российское крестьянство.

Для создания этой опоры правительству требовалось разрешить пресловутый «земельный вопрос», тяжесть которого не переставала давить на Россию. Категорически отвергая леворадикальные проекты «социализации» и «национализации», кадетские проекты «частичного отчуждения частновладельческих земель за выкуп», Столыпин верил, что у крестьянина достаточно сил, чтобы самостоятельно работать на собственной земле. Он не соглашался и с установившимся мнением столичной бюрократии, что крестьянина надо постоянно опекать, следить, и знаменитая формула «тащить и не пущать» всегда лучше и полезнее призрачной экономической свободы. К тому же ведь разрушение общины — это якобы посягательство на устои русской народной жизни! Не разделял он и точку зрения российских либералов, полагавших, что стоит только «просветить деревню», то есть построить там как можно больше школ, библиотек, больниц и жизнь крестьянского мира полностью преобразится. Всем вышеперечисленным программам Столыпин предпочитал одну простую, ясную цель — через возрождение свободного хозяина произойдет возрождение государства и невозможными станут любые революционные перемены. А осознав, почувствовав себя свободным хозяином, крестьянин поймет и пользу просвещения и эффективность новых методов земледелия и проявит интерес к политике. Цель правительства — «… поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода. Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды рук своих и представить их в неотъемлемую собственность. Пусть собственность эта будет общая там, где община еще не отжила, пусть она будет подворная там, где община уже не жизненна, но пусть она будет крепкая, пусть будет наследственная. Такому собственнику — хозяину правительство обязано помочь советом, помочь кредитом…».

Весьма показательны слова Столыпина с которыми, думается, мог бы согласиться каждый современный реформатор: «…Правительство наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. Для того чтобы воспользоваться этими благами, ведь нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что «деньги — это чеканенная свобода». Поэтому правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворения тому врожденному у каждого человека, поэтому и у нашего крестьянина, чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека. Вот почему раньше всего и прежде всего правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель, приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности…» Безусловно, чувство собственности, материальное благополучие, достаток, добытый упорным трудом есть настоящая свобода, есть благословенная свобода, ибо на праведный крестьянский труд снизойдет Благодать Господня.

Владение собственностью, чувство хозяина своей земли сделает неизбежной его заинтересованность в эффективной системе местного самоуправления. Земство станет близким для крестьянина, для его повседневных нужд. По мнению российского премьера, волость — базовая ячейка местного самоуправления должна стать не только низшей налоговой единицей, не только средством, источником для сбора налогов, но реальной властью:«… Чем ближе к населению, тем жизнь упрощается и тем необходимее остановиться на ячейке, в которой население могло бы найти удовлетворение своих простейших нужд. Таким установлением… должна явиться бессословная, самоуправляющаяся волость в качестве мелкой земской единицы… В ведение волости должны входить все земли, имущества и лица, находящиеся в ее пределах» (Речь во 2-й Государственной Думе 6 марта 1907 года). В ведение волостного земства предполагалось передать все вопросы связанные с земельными переделами, а также местную полицию (аналогичную полицейской системе на уровне волости в США). Финансовой базой волостного земства должен стать налог с недвижимости:«… в ведение волости должны входить все земли, имущества и лица, находящиеся в ее пределах…. лица владеющие землею совместно, миром, то есть главным образом владельцы надельной земли, образуют из себя, исключительно для решения своих земельных дел, особые земельные общества… Земельным обществам не будет присвоено никаких административных обязанностей, создаются ли они для совместного ведения бывшими надельными землями, причем предполагаются меры против чрезмерного сосредоточения этих земель в одних руках и против чрезмерного дробления их, а равно и к упрочению совершения на них актов…».

«Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской единицы; он трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток. Вот тогда, тогда только писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма…».

К сожалению, проект о введении волостного земства так и не был осуществлен при жизни Петра Аркадиевича. Но своеобразной альтернативой волостному крестьянскому самоуправлению стало развитие кооперации. Порывая с общиной, бывшей для крестьянина традиционной формой его социальной защиты, владелец искал и находил в кооперации новую и притом более устраивающую его как собственника и товаропроизводителя форму защиты своей самостоятельности в рыночных отношениях. Статистика роста кооперативных товариществ действительно впечатляющая.

Если за шесть предреформенных лет (1900-1905 гг.) численность кредитных кооперативов увеличилась в стране с 800 до 1431, а ежегодный прирост равнялся 105 кооперативам, то за последующее пятилетие количество кредитных кооперативов превысило 11 тысяч, а ежегодный прирост перекрыл соответствующие показатели предшествующего периода почти в 11,5 раза (Тотомианц В. Ф. Кооперация в России, Прага, 1922,с. 55,70.). Ведущее положение среди различных форм кооперативов занимали кредитные и ссудно-сберегательные товарищества. При этом, если объем сбережений в ссудо-сберегательных товариществах за период с 1905 по 1915 год вырос в 6 раз, то в кредитных — более чем в 41 раз. Значительной была и финансовая помощь государства кооперативом: «Ни в одной другой стране, за исключением может быть Индии, — писал В.Ф. Тотомианц, — кредитная кооперация не пользовалась такой поддержкой государства, как в России» (Тотомианц В.Ф. Указ. Соч. С.70).

Еще один, также весьма актуальный урок реформ — патриотизм — подлинный и мнимый. Экономически сильное государство будет иметь авторитет в мире гораздо больший чем государство, которое способно только угрожать соседям своей армией и кичиться прошлыми победами. Неудачи в русско-японской войне очень хорошо это подтвердили. Столыпин понимал, что проводить активную внешнюю политику можно, прежде всего, укрепив собственную экономическую базу, перестроив ее на началах частной собственности, личной свободы и кооперативной солидарности. В беседе с редактором саратовской газеты «Волга» он так говорил об этом:

«…Бодрый оптимизм, наблюдаемый в нашей провинции, совпадает с проведением в жизнь земельной реформы. Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена, — гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно думают наоборот». Добавим от себя — думают, подчас, и до сих пор. «Итак, на очереди главная задача — укрепить низы. В них вся сила страны. Их более ста миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед всем миром. Дружная, общая, основанная на взаимном доверии работа — вот девиз для нас всех русских! Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!» («Новое время», 3 сентября 1909 г.).

Именно эта суть реформы и должна, на наш взгляд, интересовать современных политиков. Именно на этом пути возможен реальный путь российских реформ. А современным «ура-патриотам» неплохо было бы усвоить еще одну истину — чувство патриотизма складывается не только из любви «к родному пепелищу и любви к отеческим гробам». Чувство патриотизма должно основываться и на осознании себя как хозяина своей земли и гражданина своего государства, сознании собственного достоинства и убежденности в том, что твое государство не только аппарат для сбора налогов и повинностей, но, более всего, твой защитник, твой союзник, который помогает и защищает тебя, и кого ты также защитишь в годину опасности.

В этом заключается, очевидно, суть той самой национальной идеи, о которой так часто спорят наши современники.

Реформы Столыпина были рассчитаны на здоровое экономическое возрождение России. Напомним, что к этому времени в России была стабильная финансовая система, устоявшая несмотря на потрясения русско-японской войны и революции 1905 года. Реформы ориентировались, в первую очередь, на российскую провинцию, а не на столичные центры. Столичная элита чуждалась проводимых преобразований, а либеральная интеллигенция скептически — снисходительно наблюдала за усилиями правительства по реформированию государства.

Столыпин сознавал, что работать приходится в сложнейших условиях. С одной стороны — постоянная подрывная работа революционного подполья. С другой — непонимание необходимости перемен представителями «правящей элиты», аристократии, высшего чиновничества, а подчас и самого Императора. Приходилось работать почти в одиночку. Не исчезала и постоянная угроза войны, опасность взрыва «порохового погреба Европы» — Балкан. В такой обстановке каждый год, каждый месяц был важен для осуществления задуманных реформ.

Последние дни жизни премьера… Столыпин приезжает в Киев на торжества, посвященные открытию памятника Александру II. Символично, что открывая памятник «Царю — освободителю», «Царю — реформатору» 30 августа 1911 года Петр Аркадьевич через два дня (1 сентября) повторил трагическую судьбу своего предшественника, погибнув от рук террориста. Убийство премьера стало еще одно доказательством того, что для революционеров есть только один путь к достижению своих целей — путь насилия, убийства, террора.

Но смерть премьера не остановила начатых преобразований. Народ поверил власти, крестьянство в большинстве своем, не осталось равнодушным к проводимой реформе. «Одним из глубоких и важнейших явлений переживаемой нами эпохи в истории России, — писал в 1916 году известный русский экономист проф. А.В. Чаянов, — является мощное, полное юной энергии возрождение русской деревни… Никогда раньше наша деревня не испытывала такого мощного просветительного воздействия, какое испытывает теперь…» (Чаянов А.В. Методы изложения предметов. М., 1916, с. 1-2). По его же оценке и в 1917 году, в году традиционно считающимся началом «второй русской смуты» крестьянин — собственник доминировал в деревне: «…Крестьянское хозяйство 1917 года не то, каким было крестьянское хозяйство 1905 года… иначе обрабатываются поля, иначе содержится скот, крестьяне больше продают, больше покупают. Крестьянская кооперация покрыла собой нашу деревню и переродила ее. Стал развитее и культурнее наш крестьянин…» (Чаянов А.В. Что такое аграрный вопрос? М., 1917, с.9.).

А вот как описывал в своих воспоминаниях села Московской губернии (губернии центра России, всегда страдавшего от малоземелья, чересполосицы, скудного инвентаря и др.) известный писатель русской эмиграции Ф. Степун: «…У нас в Московской губернии шло быстрое перераспределение земли между помещиками и крестьянством. Подмосковные помещики… беднели и разорялись с невероятною быстротою; умные же и работоспособные крестьяне, даже не выходя на отруба, быстро шли в гору, смекалисто сочетая сельское хозяйство со всяким промыслом: многие извозничали в Москве, многие жгли уголь, большинство же зимою подрабатывало на фабриках. Большой новый дом под железною крышею, две, а то и три хорошие лошади, две-три коровы — становилось не редкостью. Заводились гуси, свиньи, кое-где даже и яблоневые сады. Дельно работала кооперация, снабжая маломочных крестьян всем необходимым, от гвоздя до сельскохозяйственной машины.

Под влиянием духа времени и помещики все реже разрешали себе отказывать крестьянам в пользовании своими молотилками и веялками. Ширилась земская деятельность. Начинала постепенно заменяться хорошею лошадью мелкая, малосильная лошаденка — главный строитель крестьянского хозяйства. Улучшались больницы и школы, налаживались кое — где губернские и уездные учительские курсы. Медленно, но упорно росла грамотность…» (Ф.А. Степун. Россия в канун первой мировой войны. //Вестник Академии наук СССР, 1991, №10, с. 115.).

Но не только аграрным преобразованиям уделяли внимание российские реформаторы в начале XX века. Земельная реформа, как мощный локомотив должна была потянуть за собой и другие отрасли экономики. Так при разрешении не менее острого для России «рабочего вопроса» предполагалось повсеместное введение рабочего самоуправления, профсоюзных организаций, разработанного рабочего законодательства:«… реформа рабочего законодательства должна быть проведена в двоякого рода направлении: в сторону оказания рабочим положительной помощи и в направлении ограничения административного вмешательства в отношения промышленников и рабочих, при представлении как тем, так и другим необходимой свободы действий через посредство профессиональных организаций и путем ненаказуемости экономических стачек. Главнейшей задачей в области оказания рабочим положительной помощи является государственное попечение о неспособных к труду рабочих, осуществляемое путем страхования их, в случаях болезни, увечий, инвалидности и старости. В связи с этим намечена организация врачебной помощи рабочим… установленные ныне нормы труда малолетних рабочих и подростков должны быть пересмотрены с воспрещением им, как и женщинам, производства ночных и подземных работ… продолжительность труда взрослых рабочих предполагается понизить…».

Аналогичные меры предполагалось провести и в системе народного образования. Была принята программа введения всеобщего начального образования по всей России: «Сознавая необходимость приложения величайших усилий для поднятия экономического благосостояния населения, правительство ясно отдает себе отчет, что усилия эти будут бесплодны, пока просвещение народных масс не будет поставлено на должную высоту… Школьная реформа на всех ступенях образования строится министерством народного просвещения на началах непрерывной связи низшей, средней и высшей школы, но с законченным кругом знаний на каждой из школьных ступеней. Особые заботы министерства… были направлены к подготовке преподавателей для всех ступеней школы и к улучшению их материального положения… ближайшей своей задачей министерство просвещения ставит установление совместными усилиями правительства и общества (что весьма важно отметить, поскольку правительство и в этой реформе, равно как и в других, рассчитывает на широкую, деятельную общественную поддержку — прим. В.Ц.)… общедоступности, а впоследствии и обязательности, начального образования для всего населения Империи… министерство озабочено созданием разнообразных типов учебных заведений, с широким развитием профессиональных знаний, но с обязательным для всех типов минимумом общего образования, требуемого государством…» (Выступление ПА. Столыпина во 2-й Государственной думе 6 марта 1907 года).

Первая мировая война остановила дальнейшее продвижение России по пути реформ. С началом военных действий практически полностью прекратились землеустроительные работы, крестьянство, российский средний класс пошел защищать свою Родину и патриотический подъем, охвативший большинство населения Российской империи был связан именно с чувством ответственности за свою страну. Но война затянулась, ее испытания привели в конце концов к тому, что крестьянин стал стремиться не к ее победоносному завершению, а к скорейшему возвращению из опостылевших окопов домой к земле и хозяйству. Верх взяли радикальные, экстремистские желания решить земельный вопрос исключительно за счет «черного передела» и ликвидации частновладельческих хозяйств. Однако толчок, данный Столыпинскими реформами российскому земледелию оказался настолько сильным, что даже в белом Крыму в 1920 году, на «последней пяди русской земли», преемник и ближайший сподвижник Петра Аркадьевича, (бывший глава Главного комитета по землеустройству) А.В. Кривошеий, ставший в то время председателем Правительства Юга России, провозгласил продолжение реформы на тех же основных принципах, что и реформа ПА Столыпина — «закрепление земли в собственность обрабатывающих ее хозяев и введение волостного земства».

Вот как писал об этом сам А.В. Кривошеий: «…Переход земли в собственность обрабатывающих ее хозяев и раздробление крупных имений на мелкие участки предрешают изменение прежнего строя земского самоуправления. К трудной и ответственной работе по восстановлению разрушенной земской жизни необходимо привлечь новый многочисленный класс мелких земельных собственников, из числа трудящихся на земле населения. Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения. Только на этом начале построенное земское самоуправление я считаю в настоящее время прочною опорою дальнейшего государственного строительства…» (Врангель П.Н. Записки. Т.2., с.256).

И после окончания гражданской войны, в годы проведения Новой экономической политики, стремления крестьян к выходу на отруба, желание хозяйственной самостоятельности сохранялись. Иначе как объяснить тот факт, что сразу же после принятия нового земельного кодекса (1922 г.), разрешившего, хотя и частичную аренду земли и использование наемного труда количество арендаторов выросло в отдельных губерниях Европейской России едва ли не в 4-5 (!) раз. Однако «сталинская коллективизация» положила предел поступательному развитию российского сельского хозяйства.

Хотелось бы надеяться, что опыт Столыпинских преобразований пригодится и нынешнему поколению российских реформаторов и в XXI веке уроки прошлого будут усвоены.

В.Ж. Цветко

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных