Красный террор в Крыму после Врангеля глазами советской печати

Крымская трагедия 1920-1921 гг. отражена во многих источниках. Ее эпизоды запечатлелись в воспоминаниях современников, документах органов власти и материалах архивно-следственных дел. Сохранились расстрельные списки, позволяющие установить имена сотен наших соотечественников, погибших в ходе террора. Много информации о ситуации в регионе в первые месяцы после окончательного установления советской власти в ноябре 1920 г. содержит местная пресса. Описывая успехи Крымской партийной большевистской организации в советском строительстве, авторы публикаций не обходили молчанием и тему репрессий.

Ведение наглядной агитации, издание газет и журналов, в руках победителей было действенным инструментом воспитания масс в коммунистическом духе. Основным рупором «диктатуры пролетариата» на полуострове стала газета «Красный Крым». Первый выпуск газеты вышел 17 ноября 1920 г. Несмотря на то что к материалам издания историки и исследователи неоднократно обращались в советский период и продолжают обращаться до настоящего времени, этот источник не был в достаточной мере изучен.

Нами проанализированы выпуски «Красного Крыма» за ноябрь и декабрь 1920 г. – месяцы, когда насилие в регионе имело особый размах.

Поначалу передовицы газеты вселяли надежду, что победители проявят милосердие.

«Черный барон сброшен в море, — читаем в первом выпуске. — Его защитники и идеологи трепещут. Они, бывшие ветошным» голосами о гибели культуры в Советской России, о жестокостях крас­ного режима, они, молчавшие о раз рушении школы и элементарных благ человеческой культуры в Крыму осмелившиеся просить только с снятии повешенных с телеграфных столбов крымских городов и упорно молчавшие о пытках и застенках белого террора, они увидят народную культуру пролетарской России и почувствуют великодушие и силу Красной Армии»[i].
«Занятие Крыма – конец гражданской войны, — читаем другую передовицу. – Конец истреблений социалистической молодежи, конец траты всей энергии и всех сил страны на нужды войны. Занятие Крыма – это начало социалистического строительства страны, это собирание культурных сил на дело воссоздания нормальной трудовой жизни.

Это начало мирного производительного труд и творчества нового строя, которому гражданская война препятствовала. Теперь она окончена!
Товарищи! Смыкайте ряды для новой борьбы. Но уже борьбы бескровной, борьбы духа, борьбы творчества»[ii].
Далее сообщалось о вступлении красных войск в Севастополь. Отмечалось, что «десятки тысяч бывших солдат Врангеля, оставшихся генералов, регистрируются и направляются на север»[iii].
Отметим, что «отправить на север» не всегда было эвфемизмом расстрела. Некоторое количество военнопленных действительно отправили в северные концлагеря и на восстановительные работы в шахты Донбасса. Часть белых приняли в ряды Красной армии, и они спешили доказать свою лояльность советской власти. Характерный пример – резолюция общего собрания красноармейцев автобатальона при 2-й Конной армии, опубликованная во втором выпуске газеты «Красный Крым» 24 ноября 1920 г.:
«Мы, солдаты автобатальона бывшей русской армии, собравшись на общее собрание 20 ноября 1920 года, заслушав доклад товарищей Ионова и Ганцевича по текущему моменту и задачах пролетариата, единогласно вынесли следующую резолюцию:

Находясь в рядах белой армии по принуждению и введенные в заблуждение болтовней соглашательских вождей, испытали на себе всю тяжесть белого террора: мы были бесправны, обезличены и все время находились под пятой бароновского сапога. Теперь же, освобожденные доблестной Красной Армией из-под ига золотопогонников и приня­тые в общую семью Красной Армии, все единогласно клянемся выполнить все обязанности, возложенные на нас Рабоче Крестьянским Правительством, и работать не за страх, а за совесть, дабы смыть с себя пятно позора пребывания в рядах армии барона Врангеля и доказать своим трудом, что наше место только в рядах трудящихся.
Шлем горячий привет своим север­ным товарищам и восторгаемся их трех летней героической борьбой за освобождение трудящихся всего мира.

Долой буржуазную ложь, да здрав­ствует пролетарская правда.
Да здравствует доблестная Красная Армия, несущая освобождение всему миру трудящихся.
Да здравствует пролетарский штаб — 3 й Коммунистический Интернационал»[iv].
Надо сказать, что принятие бывших врангелевцев в ряды Красной армии в будущем не оберегало их от ареста, отправки в концлагерь или расстрела.

Устанавливая свой режим, победители уделяли довольно много внимания разъяснению сущности «диктатуры пролетариата» и обоснованию дискриминационных мероприятий в отношении «буржуазии».
Так, уже во втором выпуске «Красного Крыма», на первой полосе опубликовали статью «Демократия и диктатура». В ней западная модель демократии преподносилась как скрытая форма диктатуры буржуазии, направленной на подавление рабочего класса, а большевистский режим истинным выразителем воли рабочих и крестьян.
«Всеобщее избирательное право, свобо­да печати и собраний—все это не что иное, как орудия буржуазного господства против трудящихся масс, все это лишь пустые звуки и наглый обман. Буржуазия дает трудящимся массам эти кажущиеся свободы только потому, что она знает, что они по их материальным условиям не в состоянии пользоваться ими. Буржуазия не допускает даже того, чтобы пролетарии стали сознательными и поняли свою судьбу. Через своих священников и учителей, в церквях и школах, она сознательно и систематически учит их уважению к буржуазному строю и слепому повиновению царям, капиталистам и помещикам».
В отличие от буржуазной демократии, пролетарская диктатура «создает необходимые материальные условия осуществления политической воли рабочих и крестьян». Советы определялись как «политическая форма диктатуры пролетариата» и противопоставлялись парламентам в западных странах.
«Совет – это не говорильня, подобно парламенту. Издавая законы, он и приводит их в исполнение. Он не болтает, а работает. Вот почему пролетарская власть не может допустить, чтобы в советы попадали буржуазные элементы.
<…>
Пролетарская диктатура, подавляя буржуазию и лишая ее всех прав, передает все права рабочим и крестьянам. Пролетарская диктатура означает для трудящихся самую полную демократию»[v].
В том же номере опубликовали распоряжение о запрете выезда за пределы Крыма. Отныне вплоть «до особого распоряжения» люди не могли покинуть полуостров.
Ходатайства общественности (в том числе видных деятелей науки) об освобождении арестованных либо смягчении их участи ответственные за красный террор сотрудники особых отделов не только оставляли без удовлетворения, но и отвечали просителям в пафосном и издевательском тоне. Эти материалы также публиковались на передовицах газеты.
Так, 27 ноября 1920 г. на первой странице разместили ответ начальника Особого отдела (ОО) 6-й армии Николая Быстрых ректору Таврического университета Владимиру Вернадскому, который накануне просил сохранить жизнь бывшему министру продовольствия, торговли и промышленности второго краевого правительства Александру Стевену.
Статья вышла под заголовком «Смерть врагам трудящихся», а заканчивалась фразой: «Врагам трудящихся один ответ – смерть»[vi].
В этом же номере опубликовали разъяснение Крымревкома, что со всеми ходатайствами по поводу арестованных следует обращаться в ОО 6-й армии[vii]. Так гражданские органы власти исключали возможность апеллировать к ним.
Три дня спустя, 30 ноября 1920 г., за подписью Быстрых на первой полосе газеты опубликовали заметку «По заслугам», в которой сообщалось о расстреле бывшего управляющего Таврической казенной палатой, Александра Барта[viii].
В декабре 1920 г. в городах полуострова состоялись похороны жертв «белого террора». Эти мероприятия были использованы пропагандой не только для прославления памяти «мучеников революции», но и для обоснования массовых казней людей, отнесенных к числу потенциальных, реальных и мнимых врагов.
Передовица выпуска от 5 декабря 1920 г., почти целиком посвященного мемориальным мероприятиям, связанным с перезахоронением останков казненных белыми партизан и подпольщиков открывалась статьей «Белый и красный террор». Ее автор, некто М.Марголин, оправдывал деятельность ЧК и особых отделов, доказывая необходимость жесткой борьбы со всеми противниками советской власти:
«Буржуазия, а за ней в припляску меньшевики и эсеры всех государств и всех народов захлебываются в своих измышлениях о «зверствах» наших чрез­вычаек о «насилиях», творимых боль­шевиками.
Но ни единым словом не обмолвились эти борзописцы, эти продажные лакеи капитала о том, что творится в царствах Врангеля и Деникина, где разгулявшаяся, рассвирепевшая буржуазия творит суд и расправу над про­летариатом.
Сегодняшний день, день похорон жертв контрреволюции, раскроет, наконец, перед всеми рабочими Симферопо­ля и всего Крыма тайны буржуазных контрразведок.
Кто наши покойники? Кого мы хо­роним сегодня?
Вчитайтесь, товарищи рабочие, в имена и фамилии усопших, откройте покрывало и всмотритесь в эти изуродованные лица растерзанных, замученных трупов.
Чего отшатнулись?
Узнали своих?

Да, это ваши старые знакомые, это ваши по плоти и крови, по нужде, по борьбе и труду.
За что вырвали из ваших рядов, за что их убили?
За то, что в то время, когда рабочее движение, руководимое меньшевиками, похоронили на кладбище, они не молчали, они не стали рабами.
За то, что это время, когда <…> другие вели торг с буржуазией, сидели за одним столом с пьяными генералами, обещая им держать рабочих на привязи, они не пресмыкались перед вре­менно восторжествовавшей контрреволюцией.
Воспитанные в горниле рабочей революции, выкованные стальной коммунистической партией, они, рабочие-коммунисты, остались свободными, гордыми, смелыми, до последней минуты преданными великой идее освобождения пролетариата.
Не боясь ни смерти, ни пыток, смело бросали они вызов буржуазии. Своей не­устанной подпольной работой, организацией рабочих масс, терроризированием всего врангелевского тыла, они, неустра­шимые бойцы революции, дополняли ге­ройскую борьбу Красной Армии. Вырывая из-под ног буржуазии камень за камнем, они приближали день победы пролетариата.
Не вытерпела их буржуазия. Она была по-своему права.
В лице коммунистов она чувствовала непримиримых классовых врагов. Если для меньшевиков у буржуазии находилось теплое местечко и теплое словцо, то для коммунистов был один подарок — шомполы и петля на шею.
Как выпушенный из клетки голодный зверь, набрасывались буржуазные отродья на попавшие в их лапы жертвы, рвали их тела на клочья, насиловали, ломали ру­ки и ноги, придумывав всяческие пытки и истязания, упитывались кровью измучен­ных людей, наслаждаясь их невыразимыми страданиями.
В этом отношении русская буржуазия показала, что она является достойной наследницей развратной разложившейся буржуазии Франции и хорошей последовательницей палача Венгрии генерала Хорти.
Казнью лучших товарищей буржуазия на­деялась лишать рабочий класс его вождей, его поводырей и вдохновителей. И тем скорее с помощью услужливых продажных меньшевиков прибрать рабочие массы в свои руки, закабалить их, поработить.

Но напрасные усилия! Белый террор, как бы он ни свирепствовал, может лишь на время дезорганизовать рабочие ряды. Но он не в состояния остановить рвущейся вперед волны рабочего движения, он не может задержать идущего вперед к власти пролетариата.
На смену павших бойцов из среды пролетариата выходит новый ряд еще более отважных, еще более смелых, еще более горящих классовой ненавистью и жаждой победы.
Вот, кто каши покойники, вот, за что вражеская рука вырвала их из наших рядов.
Обнажим головы перед трупами этих славных бойцов мучеников великой пролетарской коммуны. Что же завещали они нам? Они умирали спокойно, ибо знали, что великое дело в верных руках, что знамя не падет, а перейдет в другие ру­ки и в конечном счете восторжествует.
Они умерли за революцию. На их тру­пах, на их крови мы строим здание своего благополучия. Так будем же верны их заветам и дадим клятву охранять революцию, защищать ее завоевания!
Победивший рабочий класс не знает мести. Разве тысячи смертей белогвардей­цев нам воскресят хотя бы одного товарища?

Но мы должен быть разумны и не повторять ошибок прошлого. Мы были слишком великодушны после октябрьского переворота. Мы не хотели крови даже наших заклятых врагов. Но мы дорого поплатились за это. Все выпущенные на свободу белогвардейцы, генералы и юнкера отплатили вам за на­шу доброту целым рядом восстаний, заговоров, участием в качестве организаторов в белых армиях Колчака, Деникина и других.
Мы, наученные горьким опытом, уже сейчас великодушничать не станем. В освобожденном Крыму еще слишком много осталось белогвардейщины. Все они сейчас притихли, попрятались по углам. Они выжидают момента вновь броситься на нас. Но нет! Мы переходим в наступление.

Карающим, беспощадным мечом крас­ного террора мы пройдем по всему Крыму и очистим его от всех палачей, поработителей, мучителей рабочего класса. Мы отнимем навсегда у них возможность посягать на нас. Мы отнимем у них возможность мешать нам строить нашу жизнь. Красный террор достигает цели, ибо он действует против класса, обреченного самой судьбой на смерть, он ускоряет его гибель, он приблизит час его кончины!»[ix]
Необходимость борьбы с «буржуазией» подчеркивали выступающие на общем собрании симферопольской партийной большевистской организации, которое состоялось 30 ноября 1920 г. Заседание открыл брат Ленина, Дмитрий Ульянов, который выступил с докладом о текущем моменте. По итогам его выступления собрание приняло резолюцию, где одним из пунктов было «объявить в Крыму беспощадный террор контрреволюции и буржуазии»[x]. Далее в заметке «Двусторонний удар» сообщалось о задачах компартии. При этом декларировалось намерение осуществить масштабную «чистку» советских учреждений. В результате «контрреволюционеров, саботажников, спекулянтов» следовало отправить в концентрационные лагеря, а «бездельников» — на принудительные работы[xi].
Несколькими номерами позже, 12 декабря 1920 г. читателей знакомили с практическими результатами работы карательных органов. Появилась целая рубрика под заголовком «За что карает советская власть». В ней публиковались имена и краткие биографии некоторых лиц, приговоренных к расстрелу.
«Они не успели удрать с генералом Врангелем, — язвительно отмечал публикатор, — и принуждены были временно почувствовать строй столь не­приятной им «Совдепии». Они все расстреляны, уничтожены ка­рающей рукой пролетариата. 3а что? Прочитайте их звание, приглянитесь к их прошлому и вы поймете. Эго все дворяне, старые царские служаки, ненавидящие Рабоче-Крестьянскую власть всеми фибра­ми своей «благородной» души. 3 года на­шей власти стояли они в рядах белей гвардии, горя желанием нас уничтожить и отпраздновать кровавую победу над трупами рабочих и крестьян. Мы были смешны и легкомысленны, если бы теперь момент нашего появления в Крыму оставляли бы в живых такие элементы.

Они каждую минуту использовали бы для организации новых восстаний, новых бунтов против Советской власти. Наш освобожденный Крым должен быть очищен от всякой белогвардейской накипи. Рабоче-крестьянское здание может и должно строиться в атмосфере чистой, ре­волюционной, красной»[xii].
Далее приводилось постановление о расстреле 6 человек (четверых мужчин и двух женщин):
1. Яковлева Михаила Васильева — за сокрытие своей службы в Дроздовском полку в чине подполковника, незаконное хранение револьвера и за службу в политотделе контрразведки.
2. Линдемана Германа Эвальдовича — полковника, дезертировавшего из Красной армии и занимавшего при белых ответственный пост. Приговоренному также вменялось в вину укрывательство бывших офицеров.
3. Романовского Павла Пав­ловича, корнета, помощника начальника судебной части контрразведки военной базы Вооружен­ных сил Юга России.
4. Воскресенского Сергея Федоровича (он же Плетнев Сергей Александрович), поручика, — за сокрытие своего офицерского звания, уклонение от реги­страции и побег из мест заключения.
5. Муровской Ольги Вениаминовны, — дворянки, жены толковника, пытав­шейся уехать в Константинополь. Ей также вменялась в вину служба в отряде генерала Шкуро, дружба с женой Врангеля и выдача коммунистов ставропольской контрразведке, в которой приговоренная якобы служила.
6. Лавровой Домники Федоровны – за укрывательство офицеров и содействие в устройстве их на службу[xiii].
Списки расстрелянных публиковались и в следующих выпусках. Достоянием гласности при этом становились имена и фамилии лишь нескольких человек. Разумеется, эти цифры и близко не отражали реальной картины. Так, только по выявленным на сегодняшний день документам, в одном лишь Симферополе в ноябре 1920 г. было расстреляно 117, 27, 154, 857, 28, 16, 25, 200 человек[xiv].
Несмотря на это, газета «Красный Крым» содержит много фактической информации о положении на полуострове в начале 1920-х гг., и ее материалы заслуживают серьезного изучения.
Д.В. Соколов
для Русской Стратегии
http://rys-strategia.ru/

[i] Красный Крым, № 1, 17 ноября 1920 г.

[ii] Там же.

[iii] Там же.

[iv] Красный Крым, № 2, 24 ноября 1920 г.

[v] Там же.

[vi]Красный Крым, №5, 27 ноября 1920 г.
[vii]Там же

[viii]Красный Крым, №7, 30 ноября 1920 г.

[ix] Красный Крым, №12, 5 декабря 1920 г.

[x] Красный Крым, № 9, 2 декабря 1920 г.

[xi] Там же.

[xii] Красный Крым, №18, 12 декабря 1920 г.

[xiii] Там же.

[xiv] Абраменко Л.М. Последняя обитель. Крым, 1920–1921 годы. Киев: МАУП, 2005. – С.230-266

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных

 

Сергей Владимирович Волков : Белое Движение и Императорский Дом

Настоящая статья имеет целью осветить позицию Белого движения по отношению к легитимизму и взаимоотношения возглавителей основного ядра русской военной эмиграции с Российским Императорским Домом. Это представляет некоторый интерес в т.ч. и потому, что в последнее время получили широкое распространение весьма извращенные представления на этот счет. Кроме того, в связи с активным обсуждением в 1990–е годы вопросов престолонаследия, в условиях роста общественных симпатий к Белому движению проявилась тенденция, опираясь на авторитет последнего, противопоставить его легитимизму вплоть до утверждений, что права «кирилловичей» на престол изначально отвергались наиболее достойной частью эмиграции и не более значили в общественном мнении, чем претензии всяких иных лиц. Поэтому хотелось бы обратить внимание хотя бы на основной аспект этой проблемы — что именно стояло за позицией белого военного руководства и что это значило в смысле признания или непризнания принципа легитимизма. Под Белым движением понимается совокупность антибольшевистских сил, сражавшихся на всех фронтах и на завершающем этапе борьбы воплощавшееся Русской Армией ген. Врангеля, а с 1.09.1924 г. — созданным на ее основе Русским Обще-Воинским Союзом (РОВС) и его руководителями.

Как хорошо известно, в годы гражданской войны Белое движение не выдвигало монархического лозунга, и с точки зрения интересов его борьбы против большевизма это было по ряду причин совершенно правильно. Прежде всего, не следует забывать о той степени дискредитации монархической идеи и «старого режима» вообще, которая реально имела место после февраля и в течение ближайших к нему лет. И без того «старый режим» был пугалом, которым большевики успешно пользовались. В этом приходилось отдавать себе отчет и руководителям монархического движения в эмиграции. Кроме того, в начале борьбы, когда император находился в заточении провозглашение монархического лозунга спровоцировало бы немедленную расправу с ним, а после его гибели лозунг терял смысл, ибо не может быть монархии без претендента. Вопрос же о претенденте был долго неясен, ибо недоказанность смерти великого князя Михаила Александровича не позволяла заявить о своих правах и великому князю Кириллу Владимировичу.

Главное же состояло в том, что пока речь шла о реальной борьбе с большевиками и оставалась надежда на успех (а она была, поражение Белого движение не было фатальным), важно было привлечь все антибольшевистские силы, ради чего приходилось мириться даже с проявлениями казачьего сепаратизма и существованием лимитрофных государств в Прибалтике и на Кавказе. Действуя на окраинах страны при отсутствии военной промышленности и запасов оружия и снаряжения (все это полностью осталось в руках большевиков), белые армии в огромной степени зависели от помощи союзников, чьи правительства под давлением внутренних сил относились к возможности выдвижения лозунга восстановления монархии крайне отрицательно.

Широко распространенный миф о монархических настроениях крестьянства, которым долгие годы тешили себя в эмиграции многие монархисты и на базе которого возводились едва ли не все построения целого ряда монархических группировок (прежде всего движения «народной монархии» И.Л. Солоневича и его последователей), оставался всего лишь мифом. Как ни парадоксально, «монархические настроения» (как общая тенденция тяготения к временам дореволюционной России) стали проявляться с конца 20–х годов, после «великого перелома» коллективизации, «раскулачивания», голода и т.д., но никак не ранее. Результаты выборов в Учредительное Собрание однозначно свидетельствуют о практически безраздельном эсеровском влиянии в деревне. Именно на это обстоятельство (а не на мифические монархические симпатии, об отсутствии которых современники хорошо знали) и были вынуждены ориентироваться белые вожди, боясь оттолкнуть крестьянство. Чисто крестьянских восстаний было великое множество, но ни одно сколько-нибудь заметное движение не происходило под монархическим лозунгом. Даже Тамбовское, Западносибирское и Кронштадтское восстания шли под совсем иными.

Непредрешенческая позиция, хотя и была теоретически ущербна, в этих условиях представлялась единственно возможной. Наиболее очевидным доказательством правильности непредрешенческого лозунга было то, что белые армии с монархическим знаменем все-таки были (Южная и Астраханская), однако по изложенным выше причинам уже к осени 1918 г. потерпели полный крах, хотя и оперировали в великорусских крестьянских районах Воронежской и Саратовской губерний.

Однако невыдвижение открыто монархического лозунга не отменяет того факта, что практически все руководители и абсолютное большинство наиболее дееспособных участников борьбы — прежде всего офицеры, на самопожертвовании которых только и держалось Белое движение, — были монархистами. Белое движение вобрало в себя чрезвычайно широкий идейно-политический спектр противников большевизма, объединив самые разные силы — от последовательных монархистов до революционных в прошлом партий эсеров, народных социалистов и эсдеков-меньшевиков. Но настроения и идеология массы рядовых участников движения и особенно его ударной силы — офицерства вовсе не были пропорциональны настроениям политиков. П.Н. Милюков полагал, что среди собравшегося на юге офицерства не менее 80% были монархистами, другие считали это преувеличением{1}, но того факта, что большинство офицеров было настроено монархически и в целом дух белых армий был умеренно-монархическим, никто тогда не отрицал.

Тем более это было очевидно для самих руководителей Белого движения. Как отмечал А.И. Деникин, «Собственно офицерство политикой и классовой борьбой интересовалось мало. В основной массе своей оно являлось элементом чисто служилым, типичным «интеллигентным пролетариатом». Но, связанное с прошлым русской истории крепкими военными традициями и представляя по природе своей элемент охранительный, оно легче поддавалось влиянию правых кругов и своего сохранившего авторитет также правого по преимуществу старшего командного состава. Немалую роль в этом сыграло и отношение к офицерству социалистических и либеральных кругов в наиболее трагические для офицеров дни — 1917 года и особенно корниловского выступления». Непредрешенчество в этих условиях было данью как традиционным представлениям о неучастии армии в политических спорах, так и конкретным обстоятельствам и настроениям в стране. В одном из писем ген. Алексеев совершенно искренне определял свое убеждение в этом отношении и довольно верно офицерские настроения: «Руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства, объединить в одно целое разные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись от этого основного принципа»{2}.

Кроме того, уже за годы войны произошло огромное «поправение», и лозунг непредрешенчества все более понимался не столько как альтернатива монархическому, сколько как замена республиканскому, который в условиях того времени (названных выше) пришлось бы провозглашать, если бы требовалось «определиться». Нет ни малейшего сомнения, что в случае победы над большевиками реальная власть оказалась бы в руках именно этого офицерства, и монархия в той или иной форме была бы восстановлена. Так что если поставить вопрос, что несло России Белое движение в смысле государственного строя, то ответ можно вполне дать словами Деникина: «Конституционную монархию, возможно, наподобие английской». Это обстоятельство стало со временем вполне очевидно как большевикам, так и эсерам, которые в конце-концов перешли в оппозицию Колчаку и на сторону красных.

Тем не менее, в годы войны никакого отдельного монархического движения вне Белого движения не существовало («профессиональные монархисты» в лице «Союза русского народа» и т.п. организаций в ходе событий 1917 г. и после них обнаружили свою полную несостоятельность, несерьезность и неспособность), оно было частью Белого движения (остатки отдельных «монархических» армий также влились в Добровольческую армию Деникина). С еще большей определенностью монархические настроения проявились в эмиграции, где связь офицеров — носителей монархической традиции с массой военнослужащих, вместе работавших на стройках и шахтах, стала еще теснее. И когда в эмиграции монархическое движение открыто заявило о своем существовании как особая политическая сила, руководство Белого движения (т.е. практически Армии) должно было определить к нему свое отношение.

Поскольку сутью и смыслом существования Белого движения была борьба с установившейся в России коммунистической властью, его позиция по любому вопросу всегда исходила из интересов этой борьбы, и всякое явление рассматривалось прежде всего с точки зрения, как оно может повлиять на перспективы этой борьбы. Возглавленная в первые годы эмиграции Главнокомандующим ген. Врангелем, она сводилась к тому, чтобы ликвидировать коммунистический режим в России, без свержения которого были бессмысленны любые разговоры о будущем России, и тем более монархии. Поэтому Белому движению органически было присуще стремление обеспечить как можно более широкую коалицию антибольшевистских сил. Отсюда его непредрешенчество, отсюда же и продолжение этой линии в эмиграции, выражавшейся в том, чтобы не отталкивать даже часть сторонников, прежде всего военных, определенным принятием монархического лозунга. Объективно такая позиция была абсолютно правильной — по крайней мере до того момента, пока сохранялась хоть малейшая надежда на продолжение вооруженной борьбы (т.е. до начала 30–х годов).

Как писал Врангель П.Н. Краснову: «Вы не можете сомневаться в том, что по убеждениям своим я являюсь монархистом и что столь же монархично и большинство Русской Армии. Но в императорской России понятие «монархизм» отождествлялось с понятием «родины». Революция разорвала эти два исторических неразрывных понятия, и в настоящее время понятие о «монархизме» связано не с понятием о «родине», а с принадлежностью к определенной политической партии. (Т.е. констатировалось, что после революции монархизм перестал быть общепринятым и превратился в знамя только некоторой группы лиц.) Нужна длительная работа, чтобы в народном сознании оба эти понятия вновь слились воедино. Пока этот неизбежный процесс не совершиться… пока оба эти понятия не станут вновь однородными, пока понятие «монархизма» не выйдет из узких рамок политической партии, Армия будет жить только идеей Родины, считая, что ее восстановление является реальной первоочередной задачей»{3}. Потом и Н.Е. Марков (25.01.1925 в №134 Еженедельник ВМС) пришел к пониманию этого: «Все истинные монархисты должны весь свой разум, всю свою волю, всю действенность и силы свои направить прежде всего на свержение злобных поработителей русского народа, затем на убеждение народа в необходимости и благотворности для России полновластной монархии и наконец на всенародное призвание законного Царя из Дома Романовых», т.е. задачи ставились именно в той последовательности, о которой говорил Врангель.

Организационно и идейно монархическое движение в эмиграции впервые осмелилось заявить о себе только в мае-июне 1922 г. на Рейхенгалльском съезде (да и то упоминание о «законном Государе из Дома Романовых» было по тем временам большой смелостью), однако переговоры избранного на нем Высшего Монархического Совета во главе с Н.Е. Марковым с членами династии оказались безрезультатными. Великий князь Николай Николаевич наотрез отказался возглавить монархическое движение. В том же году и Земский Собор во Владивостоке, созванный ген. Дитерихсом, провозгласил задачу воссоздания монархии, но без упоминания о том, кто должен занять престол.
В дальнейшем с заявлением о своих правах великого князя Кирилла Владимировича и нежеланием ВМС признать их в монархическом движении обозначился глубокий раскол. При этом ВМС, не называя имени «законного Государя», предъявил претензии на подчинение ему армии, и когда таковые были отвергнуты, начал интриговать против Главнокомандующего. Однако позиция последнего была вполне логичной: монархизм армии, с одной стороны, не мог быть «беспредметным», с другой стороны, она не могла принимать участия в дебатах о праве на престол того или иного лица: высшей целью ее существования было сохранения себя для борьбы, т.е. сохранения как армии, связанной железной дисциплиной и не могущей быть ареной партийных распрей, хотя бы и монархических. (Этого иммунитета против партийных притязаний правых групп были лишены, впрочем, офицеры, не принимавшие участия в войне или воевавшие на других фронтах и в эмиграции находившиеся вне армии).

Опасность для армии представляло и отсутствие единства в монархическом движении, принятие монархического лозунга грозило расколоть армию по «внутримонархическому» признаку: как ни парадоксально, армия, приняв единый монархический лозунг, грозила расколоться пополам (это в миниатюре произошло после манифеста Кирилла Владимировича об объявлении себя Императором — Белградский Союз Участников Великой Войны, принявший лозунг «За Веру, Царя и Отечество», раскололся почти надвое). В этих условиях Врангель вынужден был отдать приказ от 8.09.1923 г. №82 категорически запрещавший всем офицерам, находящимся в составе армии (а равно членам офицерских союзов, каковые все включались в состав армии) состоять в каких бы то ни было политических партиях. Объяснял Главнокомандующий это так: «Ставя долгом своим собрать и сохранить Русскую Армию на чужой земле, я не могу допустить участия ее в политической борьбе. Воин не может быть членом политической партии, хотя бы исповедующей те же верования, что и он. И офицер старой Императорской Армии не мог состоять членом монархической партии, так же, как не мог быть членом любой другой…Значит ли это, что каждый из нас не может иметь своих политических убеждений?… Конечно, нет. Мы, старые офицеры, мы, служившие при русском Императоре в дни славы и мощи России, мы, пережившие ее позор и унижение, мы не можем не быть монархистами. И воспитывая будущее поколение русских воинов… мы можем лишь радоваться, что они мыслят так же, как и мы»{4}. И этот приказ был принят к исполнение всеми воинскими организациями и союзами, за исключением расколовшегося СУВВ.

Позиция ВМС была, конечно, более чем зыбкой, достаточно сказать, что ВМС, пытаясь прибрать к рукам армию и развернувший кампанию против противившегося этому Врангеля, выступая против Владимира Кирилловича, ориентировался на великого князя Николая Николаевича, тогда как, во-первых, сам последний знаменем ВМС себя делать отнюдь не желал, а во-вторых, между ним и Главнокомандующим были самые теплые отношения.

Значило ли это однако, что Главнокомандующий и всецело преданные ему армия и военные круги сомневались в законности прав великого князя Кирилла или склонны были предпочесть им другого кандидата на престол? Для такого утверждения не обнаруживается абсолютно никаких оснований. Это было предметом борьбы внутри самого монархического лагеря, спором между различными монархическими «партиями», это ВМС противился открытому признанию этих прав, но не Армия, руководство которой как раз и стремилось избежать раскола такого рода. Невозможно привести ни одного заявления, из которого бы явствовало, что Армия не признавала законность прав великого князя Кирилла, или что она рассматривала как более предпочтительную или хотя бы равноценную какую-либо иную кандидатуру на престол.

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных