Красный террор в Крыму после Врангеля в 1920-1921 гг.: идеологи, организаторы, исполнители

Трагедию красного террора в Крыму в начале 1920-х гг. связывают с именами Бела Куна и Розы Землячки. Первый был председателем Крымревкома – высшего чрезвычайного органа большевистской диктатуры, который был создан на территории полуострова после победы над Врангелем; вторая являлась секретарем Крымского обкома РКП (б). Так как определенное время они стояли во главе местной власти, именно их современники считали главными организаторами репрессий.

В действительности такая точка зрения является чересчур упрощенной, так как оставляет без внимания зрения деятельность огромной массы непосредственных исполнителей и идейных вдохновителей расправ: чекистов, работников особых отделов, военных, командования Южного фронта и руководителей советского государства и большевистской партии.

Насилие, захлестнувшее полуостров в конце 1920-зимой 1921 г., не было результатом злой воли отдельных высокопоставленных деятелей, но было спланировано заранее на самом высоком уровне. В условиях коммунистического режима массовое уничтожение наших соотечественников, которые не смогли или не захотели покинуть Отчизну осенью 1920 г. и остались в Крыму, было закономерным.Эта акция устрашения проистекала из самой сущности большевизма и его теоретической основы.

Идея «классовой борьбы», положенная в основу марксистско-ленинского учения, являлась, по сути, ничем иным, как противопоставлением одной части народа другой, доктриной гражданской войны. Отрицая индивидуальный террор, придя к власти, Ленин и его партия стали активно практиковать террор массовый.

Неограниченное насилие было для коммунистов не только средством подавления или расправы над политическими противниками, но важным инструментом строительства «нового общества». Человеческая личность при этом низводилась до уровня материала. Следствием чего стало уничтожение (либо изгнание из страны) дореволюционной российской элиты (с одновременной ее заменой коммунистической антиэлитой); а также деградация или гибель всех прочих общественных групп, существование которых не вписывалось в осуществляемую большевиками программу социальных преобразований.

Сами руководители большевистской партии не только не отрицали необходимость широкого применения насилия как метода построения социализма, но всячески развивали его теоретическую основу. Высказывания советских вождей по этому поводу весьма многочисленны. Собранные воедино, они, несомненно, составили бы целую книгу.

Теоретические установки лидеров большевизма никогда не шли вразрез с их практическим воплощением. Де-факто проводившийся с октября 1917 г., большевистский террор стал системным и упорядоченным уже весной–летом 1918 г. и был узаконен осенью того же года. Свидетельств жестокости коммунистов до официального провозглашения красного террора более чем достаточно. Материалы расследований, проводившихся специальными комиссиями белых правительств на территориях, временно освобожденных от власти большевиков, документы Красного Креста, воспоминания современников рисуют картину чудовищного разгула насилия. Разница заключалась лишь в местной специфике, наличии или отсутствии сопротивления. Там, где новому режиму все же оказывали противодействие, сторонники «диктатуры пролетариата» мгновенно «развязывали себе руки».

И если в первые месяцы после Октябрьского переворота классовое насилие по большей части было прерогативой ревкомов, красногвардейских и матросских отрядов, и просто распропагандированных в соответствующем духе «борцов», которые, руководствуясь «революционной сознательностью», производили обыски, конфискации, аресты и расстрелы, то уже весной 1918 г. главенствующее положение в системе коммунистического террора занимает Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК).

Созданная постановлением Совнаркома от 7 (20) декабря 1917 г., к лету 1918 г. эта организация имела разветвленную сеть структурных подразделений: уездных и губернских ЧК. Кроме чрезвычайных комиссий, репрессии проводили и другие органы подавления: ревтрибуналы, реввоентрибуналы, всевозможные чрезвычайные «тройки», революционные штабы, которые образовывались при ревкомах и местных совдепах (например, для подавления крестьянских выступлений).

В течение всего периода Гражданской войны увеличивалась численность концлагерей и лагерей принудительных работ, тюрем и тюремных больниц. Если к концу 1919 г. на всей территории РСФСР был 21 лагерь, летом 1920 г. их стало уже 49, к ноябрю – 84, в январе 1921 г. – 107, в ноябре 1921 г. – 122 лагеря[1].

Местности, которые красные вынуждены были на время оставить, либо районы, которые находились под властью антибольшевистских правительств, после окончательного установления советской власти подвергались масштабной «зачистке». Прообразом Крымской трагедии 1920–1921 гг. стала кровавая бойня на Севере России в начале 1920 г. Не доверяя населению, которое в течение почти полутора лет поддерживало белых, после ликвидации Северного фронта Гражданской войны большевистское руководство развернуло в регионе массовый террор, жертвами которого стали многие тысячи. Поначалу насилие носило стихийный характер: красноармейцы не ждали указаний свыше и расправлялись с попавшими к ним в плен офицерами и солдатами Северной армии, руководствуясь «классовой ненавистью». Затем победители предали расправам упорядоченный и больший размах. Архангельская губерния в начале 1920-х гг. находилась под фактической оккупацией Красной армии, по краю волнами прокатывались аресты и расстрелы. «Зачистка» региона от «контрреволюции» проходила под руководством уполномоченного ВЧК Михаила Кедрова. Массовые казни «контрреволюционеров» стали обыденностью, так что жители городских окраин привыкли к звукам стрельбы в лесу, а ходившие летом в лес за грибами и ягодами дети с ужасом бежали от групп заключенных, которых вели на расстрел. Бывшие монастыри – Соловецкий, Холмогорский, Пертоминский, с подачи и при активном участии Кедрова превратились в концентрационные лагеря. Условия содержания в них поражали даже местных советских руководителей. Например, в Архангельском лагере в декабре 1920 г. белые офицеры были одеты в лохмотья и лапти на босу ногу. Половина не имели даже шинелей. Все заключенные были истощены, ходили в грязи и вшах. Попытки узников улучшить свое положение встречали жестокий отпор. Так, в апреле 1921 г. были расстреляны 70 заключенных Пертоминского лагеря за требование увеличить выдачу продовольствия.

Не будет преувеличением сказать, что северные лагеря своим появлением во многом предвосхитили нацистские «фабрики смерти». В одном только Холмогорском концлагере в январе–феврале 1921 г. были убиты от 7 до 11 тыс. человек. Расстрелы под Холмогорами были настолько известны современникам, что, по воспоминаниям старожилов, в 1930-е гг. именно туда студенты и преподаватели Архангельского мединстинтута ездили в экспедиции за скелетами для учебных пособий. Всего в ходе террора, который развернулся на Севере России в 1920–1922 гг., по некоторым оценкам, погибло до 100 тыс. человек. Среди них – не только захваченные в плен офицеры и солдаты Северной армии и арестованные местными репрессивными органами «контрреволюционеры» из числа местных жителей, но и сосланные на Север чины других белых армий, участники Кронштадского восстания, восстаний крестьян в Тамбовской губернии, на Украине и в Сибири. Хотя приведенные цифры во многом основаны на личных свидетельствах и не поддаются проверке, счет жертв большевистского террора на Севере в начале 1920-х гг. действительно может исчисляться десятками тысяч[2].

Таким образом, к моменту взятия Крыма красные представляли собой организованную грозную силу, обладающую солидным карательным опытом и многочисленными кадрами исполнителей.

Первый акт будущей драмы был разыгран весной 1920 г. В мае 1920 г. министр иностранных дел Великобритании Джордж Керзон обратился к советскому правительству с предложением мирных переговоров и амнистии белогвардейцам. Нарком иностранных дел РСФСР Георгий Чичерин считал, что нужно «пойти на амнистию Врангелю и на приостановку дальнейшего продвижения на Кавказе, где мы все ценное уже захватили, и можно ответить согласием, не медля ни минуты»[3].

Считая выгодной нормализацию отношений с Великобританией, 4 мая 1920 г. Ленин обратился к Троцкому: «По-моему, Чичерин прав: тотчас ответить согласием на 1) приостановку военных действий (а) в Крыму и (б) на Кавказе (точно обдумав каждое слово) и 2) на переговоры об условиях очищения Крыма на принципе (не более) общей амнистии белых и 3) участия английского офицера в переговорах с Врангелем»[4]. Тем не менее, из этого плана ничего не вышло.

Месяцы спустя, 28 июля 1920 г., член РВС Юго-Западного фронта Иосиф Сталин сообщал Троцкому: «Приказ о поголовном истреблении Врангелевского комсостава намереваемся издать и распространить в момент начала нашего общего наступления»[5].

В тот же день работник Крымской областной партийной организации А. Шаповалов в письме члену Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) Николаю Крестинскому выразил идею тотальной «чистки» Крыма от «контрреволюционеров» после победы над Врангелем.

«Надо послать туда не маниловых, а энергичных и твердых работников», – делился своими мыслями Шаповалов[6].

Тем не менее, рассчитывая внести разложение в ряды белых, официально советская сторона обещала амнистировать военнослужащих Русской армии, если те сложат оружие. В мае и в сентябре 1920 г. в газете «Правда» были опубликованы воззванияк военнослужащим армии Врангеля с предложением сложить оружие и перейти на сторону красных. За это им гарантировалась амнистия.

Это обещание рассматривалось большевиками как способ внести разложение в ряды неприятеля.

Накануне взятия полуострова, 11 ноября 1920 г. командующий силами красного Южного фронта Михаил Фрунзе обратился по радио к врангелевским офицерам с предложением сдаться.

Однако то, что было приемлемо для Совнаркома весной, стало недопустимым осенью 1920 г. Поэтому Ленин отреагировал жестко. Уже 12 ноября он телеграфировал Фрунзе:

«Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»[7].

Именно здесь нужно искать зерно будущей расправы, хотя формально обещания амнистии все еще оставались в силе.

13 ноября 1920 г. члены РВС Южного фронта Ивар Смилга и Бела Кун поспешили успокоить вождя, отправив ему секретную телеграмму:

«Предложение о капитуляции послано ввиду антиантантовских настроений части офицерства. Наше предложение усматривает сдачу всего имущества. В случае отказа истребим всех. Приказ об этом отдан»[8].

В то же время не все участники будущей драмы были готовы немедленно приступить к истреблению. 15 ноября 1920 г. командующий 6-й армией Август Корк и член РВС 6-й армии Георгий Пятаков направили председателю РВС Республики Льву Троцкому радиограмму за № 817. В ней говорилось о положении в Крыму после завершения эвакуации Русской армии, об организации первых ревкомов, о взятии в плен остатков врангелевской армии. О том, что число добровольно сдающихся в плен увеличивается и среди противника царит «полное разложение». В связи с чем РВС 6-й армии ходатайствовал о помиловании «всего командного состава остатков армии Врангеля (численностью двадцать тысяч.) Пленных после проверки можно будет… <считать> незлобными контрреволюционерами»[9].

Все точки над «i» расставил ответ Троцкого, который поступил в РВС Южного фронта 22 ноября 1920 г.:

«Необходимо все внимание сосредоточить на той задаче, для которой создана “тройка”. Попробуйте ввести в заблуждение противника через агентов, сообщив ту переписку, из которой вытекало бы, что ликвидация отменена или перенесена на другой срок»[10].

Тотальная «зачистка» полуострова от «вражеских элементов» стартовала уже 17 ноября 1920 г. Именно тогда был издан приказ Крымревкома № 4 об обязательной регистрации в 3-дневный срок всех иностранных подданных; лиц, «прибывших на территорию Крыма после ухода советской власти в июне 1919 года», офицеров, чиновников военного времени, солдат, работников гражданских учреждений. Не явившиеся рассматривались как «шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени»[11].

Несмотря на грабежи и насилия, которые совершались победителями в первые дни, перечисленные в приказе категории лиц восприняли известие о регистрации в целом без особого страха. Поверив обещаниям об амнистии, данным накануне советским командованием, тысячи людей явились на регистрационные пункты и сразу образовали огромные очереди.

Поначалу людей регистрировали и отпускали по домам. Часть поместили в казармы, часть – на отправили по железной дороге в северные лагеря или на восстановительные работы в шахты Донбасса.

Но вскоре все изменилось. Спустя два-три дня после окончания первой регистрации была назначена новая, которая проводилась Особой комиссией 6-й армии и Крыма по регистрации. На этот раз подлежали регистрации уже не только военные и беженцы, но также буржуазия, священники, юристы и прочие непролетарии. Все военные, только что амнистированные, вновь были обязаны явиться на регистрацию, которая продолжалась несколько дней. Не явившиеся были арестованы, и затем сразу же после регистрации начались массовые расстрелы. Некоторое время спустя, когда кампания красного террора в Крыму была в самом разгаре, приказом Крымревкома № 167 от 25 декабря 1920 г. была объявлена очередная регистрация, и все, кто пришел на нее, также подверглись репрессиям.

Высокая концентрация на территории полуострова «вражеских элементов» никак не устраивала высшее советское руководство. Как минимум, одним из косвенных вдохновителей крымских расстрелов был председатель Реввоенсовета Республики Л. Троцкий. Ссылаясь на телеграмму последнего, председатель Крымревкома Бела Кун заявлял: «Товарищ Троцкий сказал, что не приедет в Крым до тех пор, пока хоть один контрреволюционер останется в Крыму; Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своем революционном движении, то мы быстро подвинем его к общему революционному уровню России…»[12]

Большое внимание «крымской проблеме» уделялось и Лениным. Известно его заявление, сделанное 6 декабря «Война продолжится, пока в красном Крыму останется хоть один белый офицер».Такую же позицию высказывал заместитель Троцкого в Реввоенсовете Эфраим Склянский, который отмечал в своих телеграммах: 1920 г. во время выступления на совещании московского партийного актива: «Сейчас в Крыму 300 тыс. буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим»[13].

Помимо партийного и советского руководства, в решении вопроса о судьбах бывших военнослужащих армии Врангеля, гражданских лиц, активное участие принимало чекистское ведомство и лично председатель ВЧК Феликс Дзержинский. Накануне решающего удара по позициям врангелевцев, осенью 1920 г., в Особый отдел Южного фронта с группой работников Особого отдела ВЧК выехал его начальник Вячеслав Менжинский. Группа Менжинского оказала «большую помощь» в борьбе с антисоветским подпольем, в организации разведывательной деятельности в тылу Русской армии и работе по разложению противника. Группировка советских войск была усилена опытными чекистскими кадрами. Формировались комендантские, конвойные и расстрельные команды, из центральной России на Южный фронт мобилизовали сотни профессиональных карателей. После взятия полуострова они незамедлительно приступили к «работе»…

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

Красный террор в Крыму после Врангеля в 1920-1921 гг.: идеологи, организаторы, исполнители 

Трагедию красного террора в Крыму в начале 1920-х гг. связывают с именами Бела Куна и Розы Землячки. Первый был председателем Крымревкома – высшего чрезвычайного органа большевистской диктатуры, который был создан на территории полуострова после победы над Врангелем; вторая являлась секретарем Крымского обкома РКП (б). Так как определенное время они стояли во главе местной власти, именно их современники считали главными организаторами репрессий.

В действительности такая точка зрения является чересчур упрощенной, так как оставляет без внимания зрения деятельность огромной массы непосредственных исполнителей и идейных вдохновителей расправ: чекистов, работников особых отделов, военных, командования Южного фронта и руководителей советского государства и большевистской партии.

Насилие, захлестнувшее полуостров в конце 1920-зимой 1921 г., не было результатом злой воли отдельных высокопоставленных деятелей, но было спланировано заранее на самом высоком уровне. В условиях коммунистического режима массовое уничтожение наших соотечественников, которые не смогли или не захотели покинуть Отчизну осенью 1920 г. и остались в Крыму, было закономерным.Эта акция устрашения проистекала из самой сущности большевизма и его теоретической основы.

Идея «классовой борьбы», положенная в основу марксистско-ленинского учения, являлась, по сути, ничем иным, как противопоставлением одной части народа другой, доктриной гражданской войны. Отрицая индивидуальный террор, придя к власти, Ленин и его партия стали активно практиковать террор массовый.

Неограниченное насилие было для коммунистов не только средством подавления или расправы над политическими противниками, но важным инструментом строительства «нового общества». Человеческая личность при этом низводилась до уровня материала. Следствием чего стало уничтожение (либо изгнание из страны) дореволюционной российской элиты (с одновременной ее заменой коммунистической антиэлитой); а также деградация или гибель всех прочих общественных групп, существование которых не вписывалось в осуществляемую большевиками программу социальных преобразований.

Сами руководители большевистской партии не только не отрицали необходимость широкого применения насилия как метода построения социализма, но всячески развивали его теоретическую основу. Высказывания советских вождей по этому поводу весьма многочисленны. Собранные воедино, они, несомненно, составили бы целую книгу.

Теоретические установки лидеров большевизма никогда не шли вразрез с их практическим воплощением. Де-факто проводившийся с октября 1917 г., большевистский террор стал системным и упорядоченным уже весной–летом 1918 г. и был узаконен осенью того же года. Свидетельств жестокости коммунистов до официального провозглашения красного террора более чем достаточно. Материалы расследований, проводившихся специальными комиссиями белых правительств на территориях, временно освобожденных от власти большевиков, документы Красного Креста, воспоминания современников рисуют картину чудовищного разгула насилия. Разница заключалась лишь в местной специфике, наличии или отсутствии сопротивления. Там, где новому режиму все же оказывали противодействие, сторонники «диктатуры пролетариата» мгновенно «развязывали себе руки».

И если в первые месяцы после Октябрьского переворота классовое насилие по большей части было прерогативой ревкомов, красногвардейских и матросских отрядов, и просто распропагандированных в соответствующем духе «борцов», которые, руководствуясь «революционной сознательностью», производили обыски, конфискации, аресты и расстрелы, то уже весной 1918 г. главенствующее положение в системе коммунистического террора занимает Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК).

Созданная постановлением Совнаркома от 7 (20) декабря 1917 г., к лету 1918 г. эта организация имела разветвленную сеть структурных подразделений: уездных и губернских ЧК. Кроме чрезвычайных комиссий, репрессии проводили и другие органы подавления: ревтрибуналы, реввоентрибуналы, всевозможные чрезвычайные «тройки», революционные штабы, которые образовывались при ревкомах и местных совдепах (например, для подавления крестьянских выступлений).

В течение всего периода Гражданской войны увеличивалась численность концлагерей и лагерей принудительных работ, тюрем и тюремных больниц. Если к концу 1919 г. на всей территории РСФСР был 21 лагерь, летом 1920 г. их стало уже 49, к ноябрю – 84, в январе 1921 г. – 107, в ноябре 1921 г. – 122 лагеря[1].

Местности, которые красные вынуждены были на время оставить, либо районы, которые находились под властью антибольшевистских правительств, после окончательного установления советской власти подвергались масштабной «зачистке». Прообразом Крымской трагедии 1920–1921 гг. стала кровавая бойня на Севере России в начале 1920 г. Не доверяя населению, которое в течение почти полутора лет поддерживало белых, после ликвидации Северного фронта Гражданской войны большевистское руководство развернуло в регионе массовый террор, жертвами которого стали многие тысячи. Поначалу насилие носило стихийный характер: красноармейцы не ждали указаний свыше и расправлялись с попавшими к ним в плен офицерами и солдатами Северной армии, руководствуясь «классовой ненавистью». Затем победители предали расправам упорядоченный и больший размах. Архангельская губерния в начале 1920-х гг. находилась под фактической оккупацией Красной армии, по краю волнами прокатывались аресты и расстрелы. «Зачистка» региона от «контрреволюции» проходила под руководством уполномоченного ВЧК Михаила Кедрова. Массовые казни «контрреволюционеров» стали обыденностью, так что жители городских окраин привыкли к звукам стрельбы в лесу, а ходившие летом в лес за грибами и ягодами дети с ужасом бежали от групп заключенных, которых вели на расстрел. Бывшие монастыри – Соловецкий, Холмогорский, Пертоминский, с подачи и при активном участии Кедрова превратились в концентрационные лагеря. Условия содержания в них поражали даже местных советских руководителей. Например, в Архангельском лагере в декабре 1920 г. белые офицеры были одеты в лохмотья и лапти на босу ногу. Половина не имели даже шинелей. Все заключенные были истощены, ходили в грязи и вшах. Попытки узников улучшить свое положение встречали жестокий отпор. Так, в апреле 1921 г. были расстреляны 70 заключенных Пертоминского лагеря за требование увеличить выдачу продовольствия.

Не будет преувеличением сказать, что северные лагеря своим появлением во многом предвосхитили нацистские «фабрики смерти». В одном только Холмогорском концлагере в январе–феврале 1921 г. были убиты от 7 до 11 тыс. человек. Расстрелы под Холмогорами были настолько известны современникам, что, по воспоминаниям старожилов, в 1930-е гг. именно туда студенты и преподаватели Архангельского мединстинтута ездили в экспедиции за скелетами для учебных пособий. Всего в ходе террора, который развернулся на Севере России в 1920–1922 гг., по некоторым оценкам, погибло до 100 тыс. человек. Среди них – не только захваченные в плен офицеры и солдаты Северной армии и арестованные местными репрессивными органами «контрреволюционеры» из числа местных жителей, но и сосланные на Север чины других белых армий, участники Кронштадского восстания, восстаний крестьян в Тамбовской губернии, на Украине и в Сибири. Хотя приведенные цифры во многом основаны на личных свидетельствах и не поддаются проверке, счет жертв большевистского террора на Севере в начале 1920-х гг. действительно может исчисляться десятками тысяч[2].

Таким образом, к моменту взятия Крыма красные представляли собой организованную грозную силу, обладающую солидным карательным опытом и многочисленными кадрами исполнителей.

Первый акт будущей драмы был разыгран весной 1920 г. В мае 1920 г. министр иностранных дел Великобритании Джордж Керзон обратился к советскому правительству с предложением мирных переговоров и амнистии белогвардейцам. Нарком иностранных дел РСФСР Георгий Чичерин считал, что нужно «пойти на амнистию Врангелю и на приостановку дальнейшего продвижения на Кавказе, где мы все ценное уже захватили, и можно ответить согласием, не медля ни минуты»[3].

Считая выгодной нормализацию отношений с Великобританией, 4 мая 1920 г. Ленин обратился к Троцкому: «По-моему, Чичерин прав: тотчас ответить согласием на 1) приостановку военных действий (а) в Крыму и (б) на Кавказе (точно обдумав каждое слово) и 2) на переговоры об условиях очищения Крыма на принципе (не более) общей амнистии белых и 3) участия английского офицера в переговорах с Врангелем»[4]. Тем не менее, из этого плана ничего не вышло.

Месяцы спустя, 28 июля 1920 г., член РВС Юго-Западного фронта Иосиф Сталин сообщал Троцкому: «Приказ о поголовном истреблении Врангелевского комсостава намереваемся издать и распространить в момент начала нашего общего наступления»[5].

В тот же день работник Крымской областной партийной организации А. Шаповалов в письме члену Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б) Николаю Крестинскому выразил идею тотальной «чистки» Крыма от «контрреволюционеров» после победы над Врангелем.

«Надо послать туда не маниловых, а энергичных и твердых работников», – делился своими мыслями Шаповалов[6].

Тем не менее, рассчитывая внести разложение в ряды белых, официально советская сторона обещала амнистировать военнослужащих Русской армии, если те сложат оружие. В мае и в сентябре 1920 г. в газете «Правда» были опубликованы воззванияк военнослужащим армии Врангеля с предложением сложить оружие и перейти на сторону красных. За это им гарантировалась амнистия.

Это обещание рассматривалось большевиками как способ внести разложение в ряды неприятеля.

Накануне взятия полуострова, 11 ноября 1920 г. командующий силами красного Южного фронта Михаил Фрунзе обратился по радио к врангелевским офицерам с предложением сдаться.

Однако то, что было приемлемо для Совнаркома весной, стало недопустимым осенью 1920 г. Поэтому Ленин отреагировал жестко. Уже 12 ноября он телеграфировал Фрунзе:

«Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»[7].

Именно здесь нужно искать зерно будущей расправы, хотя формально обещания амнистии все еще оставались в силе.

13 ноября 1920 г. члены РВС Южного фронта Ивар Смилга и Бела Кун поспешили успокоить вождя, отправив ему секретную телеграмму:

«Предложение о капитуляции послано ввиду антиантантовских настроений части офицерства. Наше предложение усматривает сдачу всего имущества. В случае отказа истребим всех. Приказ об этом отдан»[8].

В то же время не все участники будущей драмы были готовы немедленно приступить к истреблению. 15 ноября 1920 г. командующий 6-й армией Август Корк и член РВС 6-й армии Георгий Пятаков направили председателю РВС Республики Льву Троцкому радиограмму за № 817. В ней говорилось о положении в Крыму после завершения эвакуации Русской армии, об организации первых ревкомов, о взятии в плен остатков врангелевской армии. О том, что число добровольно сдающихся в плен увеличивается и среди противника царит «полное разложение». В связи с чем РВС 6-й армии ходатайствовал о помиловании «всего командного состава остатков армии Врангеля (численностью двадцать тысяч.) Пленных после проверки можно будет… <считать> незлобными контрреволюционерами»[9].

Все точки над «i» расставил ответ Троцкого, который поступил в РВС Южного фронта 22 ноября 1920 г.:

«Необходимо все внимание сосредоточить на той задаче, для которой создана “тройка”. Попробуйте ввести в заблуждение противника через агентов, сообщив ту переписку, из которой вытекало бы, что ликвидация отменена или перенесена на другой срок»[10].

Тотальная «зачистка» полуострова от «вражеских элементов» стартовала уже 17 ноября 1920 г. Именно тогда был издан приказ Крымревкома № 4 об обязательной регистрации в 3-дневный срок всех иностранных подданных; лиц, «прибывших на территорию Крыма после ухода советской власти в июне 1919 года», офицеров, чиновников военного времени, солдат, работников гражданских учреждений. Не явившиеся рассматривались как «шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени»[11].

Несмотря на грабежи и насилия, которые совершались победителями в первые дни, перечисленные в приказе категории лиц восприняли известие о регистрации в целом без особого страха. Поверив обещаниям об амнистии, данным накануне советским командованием, тысячи людей явились на регистрационные пункты и сразу образовали огромные очереди.

Поначалу людей регистрировали и отпускали по домам. Часть поместили в казармы, часть – на отправили по железной дороге в северные лагеря или на восстановительные работы в шахты Донбасса.

Но вскоре все изменилось. Спустя два-три дня после окончания первой регистрации была назначена новая, которая проводилась Особой комиссией 6-й армии и Крыма по регистрации. На этот раз подлежали регистрации уже не только военные и беженцы, но также буржуазия, священники, юристы и прочие непролетарии. Все военные, только что амнистированные, вновь были обязаны явиться на регистрацию, которая продолжалась несколько дней. Не явившиеся были арестованы, и затем сразу же после регистрации начались массовые расстрелы. Некоторое время спустя, когда кампания красного террора в Крыму была в самом разгаре, приказом Крымревкома № 167 от 25 декабря 1920 г. была объявлена очередная регистрация, и все, кто пришел на нее, также подверглись репрессиям.

Высокая концентрация на территории полуострова «вражеских элементов» никак не устраивала высшее советское руководство. Как минимум, одним из косвенных вдохновителей крымских расстрелов был председатель Реввоенсовета Республики Л. Троцкий. Ссылаясь на телеграмму последнего, председатель Крымревкома Бела Кун заявлял: «Товарищ Троцкий сказал, что не приедет в Крым до тех пор, пока хоть один контрреволюционер останется в Крыму; Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своем революционном движении, то мы быстро подвинем его к общему революционному уровню России…»[12]

Большое внимание «крымской проблеме» уделялось и Лениным. Известно его заявление, сделанное 6 декабря «Война продолжится, пока в красном Крыму останется хоть один белый офицер».Такую же позицию высказывал заместитель Троцкого в Реввоенсовете Эфраим Склянский, который отмечал в своих телеграммах: 1920 г. во время выступления на совещании московского партийного актива: «Сейчас в Крыму 300 тыс. буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим»[13].

Помимо партийного и советского руководства, в решении вопроса о судьбах бывших военнослужащих армии Врангеля, гражданских лиц, активное участие принимало чекистское ведомство и лично председатель ВЧК Феликс Дзержинский. Накануне решающего удара по позициям врангелевцев, осенью 1920 г., в Особый отдел Южного фронта с группой работников Особого отдела ВЧК выехал его начальник Вячеслав Менжинский. Группа Менжинского оказала «большую помощь» в борьбе с антисоветским подпольем, в организации разведывательной деятельности в тылу Русской армии и работе по разложению противника. Группировка советских войск была усилена опытными чекистскими кадрами. Формировались комендантские, конвойные и расстрельные команды, из центральной России на Южный фронт мобилизовали сотни профессиональных карателей. После взятия полуострова они незамедлительно приступили к «работе»…

100 лет большевистского переворота.
ПРОТИВ КРАСНЫХ
https://противкрасных.рф
#против #красных